Миссия Анджелины Джоли в Камбодже

Миссия Анджелины Джоли в Камбодже

С 16 до 27 июля 2001 года я совершила поездку в Камбоджу по
поручению УВКБ.

Понедельник, 16 июля

Итак, я опять в пути, направляюсь в Камбоджу через Женеву. Я уехала из дома примерно час назад. Я вдруг понимаю, как безопасен мой дом. На этот раз я знаю, что увижу, и знаю, что также будет много того, о чем я не имею
представления, но вот-вот открою для себя. Я чувствую смущение, понимая (и признавая), что после Африки смогла вернуться к своей жизни. Я знаю, что смогла сделать это, потому что оставалась на связи и продолжала пытаться помогать на расстоянии. Но как легко звонить, отправлять письма и перечислять деньги из своего безопасного и комфортного дома. Возможно, я думаю, что должна была бы чувствовать вину за то, что могу приезжать и уезжать из этих мест, когда у других нет выбора. Я знаю одно. Я знаю, что теперь все стало для меня более ценным. Я так благодарна за свою жизнь. Я продолжаю чувствовать себя в долгу перед этими людьми по всему миру. Я хотела им помочь, но с каждым днем все больше и больше осознаю, как они помогли мне. Я пишу при первом свете утра, которое только что началось. Шторка приподнята только на моем иллюминаторе. И только чуть-чуть. Все в самолете спят. Я не могу спать. Я буду в Цюрихе через пять часов, потом понадобится еще несколько часов, чтобы добраться до Женевы.

Через несколько часов после прибытия я встречусь с Верховным комиссаром ООН по делам беженцев. Это будет большая честь, как была бы встреча с любым, посвятившим свою жизнь помощи другим. Будь то тот, кто помогает миллионам людей из стран всего мира, замечательный родитель своего ребенка, внимательный учитель своего класса или просто хороший друг – в этой жизни они все одинаково важны. Когда они говорят «Каждый может изменить мир к лучшему», я верю, что это правда.
У меня есть много вопросов к Верховному комиссару. Как получилось так, что в сегодняшнем мире, со всей нашей информированностью, возможностями и ресурсами, более 800 миллионов человек каждую ночь ложатся спать голодными?

Сколько еще будет продолжаться ситуация с беженцами из Руанды?

Сотни тысяч людей были вынуждены покинуть свои дома и не
получают должного внимания и убежища. Я не буду просить его ответить на эти вопросы. Я знаю, что ресурсы УВКБ ограничены. Я знаю, что все, что я скажу, вызовет недовольство и у него, но, возможно, он поможет мне понять, каким образом повстанцы в Сьерра-Леоне могут совершать такие жестокие
нападения, отрезая конечности у тысяч и вынуждая десятки тысяч
покидать свои дома. Почему эти повстанцы не сталкиваются с достаточным
противодействием, которое лишило бы их власти? Кажется, предприняты некоторые шаги, но похоже, этот процесс может длиться годами, оставляя многих в статусе беженца.

Многие беженцы – жертвы войны (политической, религиозной) и
других форм преследования. В первоначальной неразберихе бегства и
поиска безопасности в другой стране большинство жертв теряют практически все права и все, чем владеют, что является краеугольным
камнем любого цивилизованного общества: свои дома, личные вещи,
школьное образование и здравоохранение, близких членов семьи и
друзей, а иногда и свое самосознание.

Какими бы хорошими ни были лагеря, они предоставляют только
самое необходимое для простого выживания людям, которые были бы
обречены. Но на самом деле лагеря – это лагеря. Стены, которые их защищают, также отгораживают их. Арендованная земля, на которой они находятся, – часть земли, где живет местное население, часто недоброжелательное, считающее их обузой. В некоторых случаях по отношению к ним проявляют такую жестокость, что беженцы вынуждены вновь отправляться в путь. Иногда им приходится возвращаться на опасную для них родину.

Вторник, 17 июля
Женева

Небо за окном моего отеля чистое и голубое. Я только что вошла в отель и получила факс. Это было сообщение от Лун Ун. После обсуждения моей любви к Камбодже и моего ужаса от тамошней ситуации с противопехотными минами я получила письмо от Лун и ее книгу «Сначала они убили моего отца». Прочитав ее, я волновалась, разговаривая с ней. Она стала моей героиней. Я связалась с Фондом американских ветеранов войны во Вьетнаме (VVAF), где она является докладчиком Международной кампании по запрещению противопехотных мин. Факс сообщает о возможности посетить реабилитационную клинику Хьен Хлин. В нем также говорится, что завтра она полетит из Бангкока в Пномпень на том же самолете, что и я.

Она пишет: «Как чудесно впервые встретиться у ворот в Таиланд!» Она рассказала мне о Баттамбанге. Это была родная провинция ее бабушки и матери, там родились многие ее дяди, тети и двоюродные сестры и братья. Она не была там с тех пор, как ей было три или четыре года.

Она также пишет о том, что хочет вместе со мной посетитьОрганизацию жизнеобеспечения в опасных зонах (HALO).

HALO Trust – неполитическая, нерелигиозная НПО (неправительственная организация), которая специализируется на устранении опасных остатков войны.

За последние восемь лет сорок три сотрудника HALO были убиты или искалечены, и посредством этой жертвы были спасены многие тысячи жизней. Организация занимается исключительно обезвреживанием мин, а не политической кампанией против их создания и применения.

Сейчас всего семь вечера. Последние пару часов я провела в штабквартире УВКБ. Меня все еще удивляет их самоотверженное отношение к своей
работе. Меня отвели на цокольный этаж. Именно там они собираются в
случае чрезвычайных ситуаций. Именно туда они идут, когда надо решить проблемы как можно быстрее. Им очень часто надо быть на связи друг с другом, чтобы помочь множеству людей всего за несколько часов.

Там была Элба. Пять месяцев назад мы познакомились в СьерраЛеоне. Тогда она показала мне фотографии своей семьи и сказала, что хочет проводить с ней больше времени.

Помню, как она рассказывала мне об одном Рождестве, когда она
неожиданно и оперативно (в течение семидесяти двух часов) должна
была собраться и отправиться жить в Африку, чтобы разрабатывать
планы для организаций и программ, чтобы помочь справиться с
чрезвычайной ситуацией.

Теперь она в Женеве и готовится к следующей миссии. Думаю, что пока происходят чрезвычайные ситуации и она знает, что может помочь, она не сможет повернуться спиной или слишком долго оставаться дома.

Ты понимаешь, что здесь так думает каждый. Они добровольно отправляются в любой уголок мира, чтобы помогать другим. Они попадают в опасные ситуации, их избивают, насилуют, даже убивают (как случилось с некоторыми). По отношению ко мне и другим они проявляют доброту – мягкость и сострадание. Все они были свидетелями страшнейших страданий в мире. Они знают, что такое потеря и смерть, но они знают и ценность
дружбы и надежды. В самый тяжкий час они должны полагаться друг на друга.

Я познакомилась с Кофи Аннаном и узнала, что он начал с работы в
УВКБ. Он был очень добр. Ранее в этот день он произнес речь перед всеми сотрудниками офиса. К сожалению, я ее пропустила. Все говорили, как она их обрадовала. Они говорили об его искренности и о том, как он прямо и
понятно отвечал на вопросы. Кто-то попросил его поговорить о трудных временах, которые сейчас переживает организация. Он сказал им, что финансирование сокращено на 20 %(организация и так получает всего два процента от средств ООН). А ведь в последние несколько лет они начали помогать не только беженцам, но и внутренне перемещенным лицам (ВПЛ).
Он не обещал им, что сможет улучшить ситуацию. Он признал, что есть проблемы, и сказал: «У УВКБ и раньше бывали трудные времена, и скорей всего будут снова, но, несмотря на это, оно всегда способно продолжать делать добро».

Я ужинала с Верховным комиссаром Руудом Любберсом, его старшим помощником Шоко Шимозава, начальником канцелярии Якубом Али Эл-Хилло и директором по связям с частным сектором и общественностью Пьер-Бернардом Ле Басом. Сначала это казалось необычным, но вскоре я поняла, что это было только потому, что я ожидала знакомства с кем-то, кто казался бы вышестоящим, по крайней мере, очень серьезным. К моему
удивлению, Верховный комиссар был очень веселым и очень
человечным. Он рассказывал нам о своей политике, а также личные
истории о своей семье.

Еще больше меня впечатлило то, насколько мы все его интересовали, каждый, сидящий за столом. Он действительно ценил все наши различия и все наши мнения. Я узнала многое, слишком многое, чтобы это записать. Но самым интересным было сочетание людей, которых он собрал за ужином. Он сказал мне, что сделал это специально. Я была американкой. Тем вечером я временами гордилась этим, а временами нет. Кажется, каждый чувствовал то же самое, будучи гражданином своей страны. Ни один из сидевших за столом не хотел быть правым. Ни один не претендовал на то, что знает ответы.

Некоторые из нас были более оптимистичны, чем другие, но все с уважением слушали друг друга и узнавали информацию. Если в этом
суть этой организации (или суть ООН), то этим вечером я увидела, как
находятся ответы.

Этим вечером мы говорили о том, что недавно нам начали уделять больше внимания. Но люди и правительства, кажется, стали более замкнутыми на себе. Нам надо думать на международном уровне. Глобально. Я не уверена, какой сегодня день. Этим утром я вылетела из Женевы в Цюрих. Уже больше девяти часов я лечу из Цюриха и вот-вот приземлюсь в Бангкоке, где сейчас 6.05 утра. Там я встречусь с сотрудниками УВКБ и, надеюсь, найду
Лун. Два часа в Бангкоке, потом дальше, в Пномпень, а оттуда в Сиемреап. Сойдя с самолета, я сразу же встретилась с Джаханшахом и МариНоэль, двумя полевыми сотрудниками УВКБ. Они сказали мне, что сегодня четверг, 19 июля, что, конечно, означает, что первые несколько дат, записанные в этом дневнике, могут быть перепутаны. Я записывала лос-анджелесское время. Камбоджа опережает ЛосАнджелес на четырнадцать часов.

Я также познакомилась с Равутом, бывшим камбоджийским беженцем, теперь работающим с УВКБ. Мы разговаривали два часа, потом подошел мужчина и передал мне записку. Лун Ун здесь.

Я вышла из комнаты в главную зону отдыха. Наши глаза встретились всего через несколько секунд. Мы, улыбаясь, подошли друг к другу и обнялись, словно давным-давно знали друг друга. Каждый в Камбодже хочет сохранения мира. Они прошли через многое. Люди этой страны – удивительный пример того, что может быть сделано. Все говорят о невероятном мужестве беженцев. Все сотрудники УВКБ глубоко уважают этих беженцев и очень гордятся тем, что работают с ними. Джаханшах, Мари-Ноэль и я обедали в квартире Кэти. Она тоже работает с УВКБ и говорит на кхмерском языке. Это красивый язык. Одно то, что я его слышу, пробуждает желание его выучить.

Позже в тот же день мы снова встретились с Лун, чтобы на еще одном самолете отправиться посетить HALO. Она сказала, что ей «так повезло». Я не могла поверить, что слышу эти слова от женщины, у которой была невероятно тяжелая жизнь, если только не самая сложная, самая страшная жизнь среди всех людей, с которыми я встречалась.

Мы прибыли в HALO Trust в Сиемреапе, и началась наша автомобильная поездка, которая длилась три с половиной часа. Я чувствую себя так, словно путешествую уже неделю. Я достала сумку с записями, которые упаковал для меня друг. Кэти выбрала «Битлз» с 1967 по 1970 год. Равут сказал, что ему нравится Сантана. Мы улыбались друг другу. Весь мир мало чем отличается. В микроавтобусе они начали говорить об удивительных музыкантах, которые когда-то были в Камбодже. Об одном они сказали: «Он был как ваш Элвис, но Пол Пот убил его».

По дороге мы проезжали мимо множества маленьких хижин, вокруг
которых бегали куры. В такой прекрасный день, как сегодня, ты улыбаешься, когда видишь маленьких играющих детей. Люди несут воду. Они держат на плечах длинные деревянные шесты. На каждом конце висят ведра с водой.
Эта страна выглядит почти как рай, каким его задумывал бог – Бог, Аллах, Будда, Великий Дух.

Потом ты понимаешь, что они живут в этих маленьких лачугах. Это
все, что у них есть, а правда в том, что окружающие их прекрасные
джунгли не очищены от противопехотных мин. Дорога, по которой мы ехали, вела в Анлонг Венг. Всего два года назад в этом районе жил и умер Пол Пот. Там находится его могила. Люди стали возвращаться сюда совсем недавно, в мае 98-го года.

Штаб-квартира HALO

Она была похожа на военные казармы. Нас приветствует руководитель офиса в Анлонг Венге, Мэттью. Он объясняет нам, где мы расположимся. Среди нас четыре женщины. У них для нас есть четыре маленькие комнаты. Равут, Мао и двенадцать остальных мужчин будут спать в главной комнате, где стоят койки. Это лучшее, что у них есть, и лучше, чем то, что я ожидала. Но мне, как всегда, понятно, что эти сотрудники гуманитарной организации живут ненамного лучше по сравнению с уровнем жизни района. В отличие от
местных жителей, у нас есть туалет и душ.

Во время ужина (белый рис и мясо) гаснет свет. Нам объяснили, что
они делят электричество с больницей, вероятно, там сейчас делают
операцию. Несколько минут мы сидели молча и не двигаясь в темноте,
пока кто-то не зажег свечу. Я заметила молнии в небе. По дороге сюда
я также слышала гром. Я всегда думала, что грома без дождя не бывает.
Я первая ушла в свою комнату. Я была совершенно вымотана. Сейчас я в кровати, пишу это под москитной сеткой в комнате номер 2.

Я обнаружила, что в этом районе не работают все мобильные телефоны. Я планировала позвонить домой или хотя бы отправить сообщение, что прибыла сюда и нахожусь в безопасности. Сотрудник HALO сказал, что если возникнет срочность, завтра я смогу воспользоваться спутниковым телефоном. Надеюсь, я смогу найти другой способ. Я не хочу просить их об этом. Комната под гостевыми помещениями выглядит как зал совещаний.
По пути в свою комнату я не могла не заметить корпуса бомб. Когда ты на них смотришь, ты не можешь не понимать, что сделаны они не местными солдатами (хотя и сделаны наспех). Это оружие и взрывчатка изначально производились на заводах, принадлежавших  таким правительствам, как мое.

Пятница, 20 июля

Я пишу при слабом свете, проникающем через щели между досками стены. Не знаю, сколько сейчас времени. Я проснулась примерно час назад. Мои ступни ужасно чешутся. Каким-то образом мои подошвы искусали через сетку. Мысль, что скоро придется надеть ботинки, меня не привлекает.
Я слышу звуки мотоциклов, грузовиков, свист, стук посуды. Через какое-то время начинают кричать петухи. Мой душ был не горячим и не холодным. Просто насос льет на тебя воду. На завтрак у меня был растворимый кофе и сэндвич с рыбой.

HALO

Задачи HALO – вернуть заминированные участки земли местным общинам для строительства и сельского хозяйства. HALO – британская неправительственная организация со штаб-квартирой в Лондоне. Она проводит операции по разминированию и ликвидации неразорвавшихся снарядов по всему миру. Это неполитическая нерелигиозная организация. Она сохраняет нейтралитет. Она успешно работает с местным персоналом. В Камбодже у нее 900 местных сотрудников.

Пятьдесят процентов жертв противопехотных мин погибает – либо в момент взрыва, либо от кровопотери. Почти все из 50 процентов выживших остаются тяжелыми инвалидами. Мы ехали в «Ленд Роверах» HALO в Тоул Прасат, где они очистили большой район. Теперь там школа и два колодца. Мы сидим под синим тентом на двух деревянных скамейках. В центре лежит карта. Три местных камбоджийца, работающих с HALO, объясняют: необходимо разминировать 56 593 квадратных метра, 49 268 квадратных метров были разминированы.

Очищенный район на карте показан зеленым. Белый район еще не разминирован. Красные точки обозначают семьдесят две противопехотные мины и сорок с лишним бомб. Череп и скрещенные кости обозначают несчастные случаи. Этих символов здесь три. Они показывают на один: «Он потерял ногу». Потом на второй: «Он потерял глаз и руку».

Голубые круги – колодцы. Мужчина разговаривает с нами о безопасности. Он говорил, а за его спиной стояли оранжевые пластиковые носилки. Нам показали четыре шеста. Красный используется для обозначения места, где найдена взрывчатка. Примерно в трех метрах перед нами стоят четыре красных шеста.

  • Красно-белые используются в качестве заграждений.
  • Синий обозначает «разминировано».
  • Белый обозначает «не разминировано».

Потом он показал нам несколько основных комплектов для оказания помощи при травме. Он также очень строго приказал: «Если вы слышите взрывы,
находясь на минном поле, – не двигайтесь». Это минное поле – одно из сорока семи, которые HALO сейчас разминирует в Камбодже. Мы заходим в школу рядом с минным полем. Это школа только первой и второй ступени. Здесь учатся дети от шести до четырнадцати лет. На 240 с лишним детей всего четыре учителя.

Этим учителям не платили. Если они и получали зарплату, то это
было всего лишь около 15 долларов в месяц. Когда правительство построило эту школу, район еще не был разминирован. HALO проверила дорогу, по которой дети ходили в школу, и обнаружила пять мин буквально в шаге от того места, где шли дети. Я смотрю вокруг. Вижу так много лиц. Таких красивых. Так много детей. До того, как HALO начала свою деятельность, все они жили здесь, на минных полях, по необходимости.
Сегодня были обнаружены две противопехотные мины. Мне разрешили взорвать одну из них при помощи взрывного заряда ТНТ. Должна сказать, это прекрасное чувство – разрушить то, что иначе могло бы ранить или убить другого человека. После взрыва Лун рассказала, как многие беженцы, в том числе и она, испугались, когда впервые увидели в США фейерверки на День независимости. На обед у нас были белый рис, мясо и овощи. Потом мы упаковали вещи для сегодняшнего вечера. Лун, Мэттью и я поедем на мотоциклах в маленькую деревню, где будем спать этой ночью. Лучший способ узнать людей и территорию – понять, какими могут стать разминированные районы, и провести время с местными
жителями.

В первую очередь мы все отправимся во вновь заселенный район, разминированный HALO. УВКБ помогло в его восстановлении. Мы остановились у обочины, где около восьми детей и две женщины брали воду из колодца, построенного УВКБ в 2000 году. Сегодня были обнаружены две противопехотные мины. Мне разрешили взорвать одну из них при помощи взрывного заряда ТНТ. Должна сказать, это прекрасное чувство – разрушить то, что иначе могло бы ранить или убить другого человека. Во всем этом районе удивительно то, что всего за два года благодаря тяжкому труду таких неправительственных организаций, как HALO, организаций ООН и органов государственного управления, принявших участие в помощи, а также тяжкому труду самих местных семей беженцы смогли начать жизнь сначала.
Многие из этих людей смогли вернуться домой только через двадцать пять лет.

Пока мы ходили, к нам подходили многие люди, в основном дети. Мы поехали дальше, потом снова остановились, на этот раз у Трапинг-Прасата.
Это был храм, построенный в то же время, что и Ангкор-Ват. Теперь
он был почти полностью разрушен и весь зарос травой. Но благовония
и свечи горели. Как и большинство буддистских храмов, он был покрыт
противопехотными минами и только недавно разминирован.

В этом районе буддизм вновь был разрешен только в последние два
года, после того как эта территория была возвращена из-под власти
красных кхмеров. Во времена Пол Пота буддизм был запрещен, а почти все монахи убиты. Мне сказали, что выжили всего около сорока монахов, которые спрятались, переодевшись. За старым храмом стоит недавно отреставрированная пагода. На крыше на ветру развеваются ярко-желтые и оранжевые молитвенные флажки.

Мы снимаем обувь и идем по доскам. Я спрашиваю, точно ли это
можно. «Да, – отвечают мне, – они рады посетителям». Я вспомнила, что мои ступни не должны смотреть на Будду. Я села на колени на циновку.
Запах благовоний и звук читаемых нараспев молитв кружили голову.
Молодые монахи в традиционных оранжевых одеждах высовывают
головы из задней комнаты. Они очень милы.

В расположенной рядом школе 1057 учеников и 27 учителей. Только недавно были обезврежены мины рядом с тем местом, где играют дети. Дэвид, сапер HALO, показывает на участок сразу за тем, где играют дети. Всего в 100 метрах ниже по дороге – минное поле. Просто факт. Более часа мы с Лун ехали на мотоциклах за двумя сотрудниками HALO. Эти дороги были рядом с границей с Таиландом. Они до сих пор очень плохие.

Автомобили не могут проехать по ним. Здесь так красиво. Я вижу большую надежду. Дети не выглядят недокормленными. По дороге я вижу инвалидов, но они в самодельных инвалидных креслах. Мужчина, потерявший одну ногу, ехал на мопеде. Его костыль был закреплен спереди мопеда. Он снял его, чтобы удержать равновесие, когда преодолевал сложный мост, точнее, то, что считалось мостом. На самом деле это было просто бревно, порубленное и сколоченное гвоздями. Знаю, что потеря конечностей – здесь печальная реальность жизни, но я очень удивлена гордостью и силой этих людей.
Мы продолжаем ехать на мотоциклах, проезжая мимо множества мужчин и женщин, которые смотрят на нас из домов. Их окружают дети. Они машут или улыбаются нам. Другие просто смотрят на нас, но я заметила, что каждый раз, когда мы машем и улыбаемся, они тут же отвечают тем же.
Думаю, некоторые люди знают о HALO и той помощи, которую она оказывает. Другие просто любопытны и хотят быть дружелюбными к
приезжим. Каждый раз, когда мы проезжаем мимо кого-нибудь на дороге, когда едем через джунгли или маленькие деревушки, мы смотрим ему в
глаза и тепло приветствуем. И всегда получаем ответ. Могли бы вы представить, что это было бы в нашей повседневной жизни? Могли бы вы представить, что обращаете внимание на каждого, кого встречаете, и улыбаетесь друг другу? Демонстрируете уважение каждому?

Мы поужинали очень рано, так как нам надо было лечь спать на закате и встать на рассвете. Женщина приняла наш заказ, потом мы увидели, как сосед гоняется за тощей курицей и ловит ее. Она пошла в боковую комнату, держа птицу вниз головой, в одной руке сжимая ее ноги, в другой –
маленький нож для разделки мяса. Повсюду мухи. Мы брызгаемся спреем от насекомых и просто продолжаем отгонять мух, разговаривая. Напитки теплые, льда нет. Пол земляной. Бездомная собака вбегает и выбегает. На столе стоит рулон туалетной бумаги. Я привыкла пользоваться ею как салфетками. Мы уже около часа ждем нашу еду. Ее пришлось готовить с нуля. Очень жарко. Мы покрыты потом. У стола объявление: «Мы должны взять гамаки и сетки до того, как на улице совсем стемнеет». Здесь нет туалета и, как я понимаю, нет электричества. До того как мы разошлись, мне дали фонарь с дополнительными батарейками.

До меня доходит, что я выросла в городе, никогда не жила в палатке
и эта ночь, возможно, будет для меня трудной. Я люблю неизвестное, но мы будем ночевать в деревянной пагоде на воде. Что, если посреди ночи мне захочется в туалет?

Суббота, 21 июля

Сейчас утро. Солнце еще не встало, но свет пробивается. Развесить гамаки прошлой ночью было не так просто. Мы посветили передними фарами своих мотоциклов и поставили между досками три свечи. Мы с Лун пошли к концу причала, в направлении берега. У меня был фонарь. У нее в обеих руках туалетная бумага. Мы улыбались в темноте. До сих пор можно было слышать играющих детей. Мы обе нашли места прямо у дороги, примерно в трех метрах друг от друга. Я выключила фонарик. Когда мы шли обратно, сверкнула молния, осветив темное небо. В те неожиданные моменты это напоминало свет полной луны. Можно было видеть все, а потом снова становилось темно. Грома не было, только внезапные вспышки. Несколько минут спустя начался сильный дождь. Ребята помогли нам с Лун перевесить гамаки на другую сторону лодки. Ветер был против нас. Звуки были такие, словно крышу вот-вот сорвет. Гроза началась так неожиданно. Это было удивительно. Всю ночь было холодно и шел дождь. Утром дождь все еще идет. Мы говорим о дорогах и трудностях. Я начинаю думать о всех живущих здесь людях. Их дома не кажутся слишком крепкими, чтобы устоять перед грозой. Дождь наверняка проникал через соломенные крыши, а земляные полы, должно быть, превратились в грязь. У меня была москитная сетка – роскошь, которой не было у них, – но меня все равно всю покусали. Нам приходится надеть дождевики и быть готовыми ехать во время дождя, но мне сказали, что, если мосты смыло, нам придется попробовать раздобыть вертолет.

Дождь не прекращался. Но мы продолжали путь, каким-то образом
справляясь со всеми препятствиями. Кажется, каждые пять минут нам приходилось слезать с мотоциклов и везти их либо из-за слишком поломанных мостов, либо из-за того, что некоторые лужи были слишком глубокими. Я ехала впереди, так что преодолевала лужи первой. Одна была такой глубокой, что вода достигла верхней части бедра. В какой-то момент Лун сняла обувь и начала искать лягушек. Снова начался дождь. Мне было трудно видеть из-за такого количества воды в глазах. Не так просто быть в контактных линзах, когда по лицу течет вода. Я думаю о том, что если бы я жила здесь, у меня не было бы такой роскоши, как контактные линзы, а в такую погоду в очках я не смогла бы видеть совсем. По дороге мы проезжали мимо маленьких хижин. Маленькие дети играли с собаками и курами. Они улыбались. Они удивительные. Я увидела женщину, несущую несколько вязанок, и рядом с ней мужчину на костылях. Каким-то образом они умудрялись пробираться по грязи.

Кто-то спрашивает: «Вы проверили, на вас нет пиявок?» Лун, которая была в сандалиях, а теперь босиком, ответила, что проверила и все в порядке. Мэттью думал, что у него на шее есть одна, но оказалось все в порядке. Водитель сказал мне внимательно осмотреть ступни, когда я сниму ботинки.
Я очень уважаю этих людей из HALO. У меня нет слов, чтобы рассказать о них. Они даже помогают принять роды, когда те случаются дома. Очень мало кто из здешних матерей вовремя добирается до местной клиники.
Трудно представить, как ужасно здесь было во время войны. Как они пережили все эти годы мучений и страданий?

После примерно двух часов езды на мотоциклах нас подобрал «Ленд
Ровер». Но мы все равно промокли насквозь. На дороге полно ухабов,
рытвин и поворотов. Я пытаюсь писать.

Я замерзла, устала и промокла, но у меня есть такая роскошь, как знание, что еще через час у меня будет крыша над головой, полотенца, чтобы вытереться, и еда. Я так благодарна. Кэти, Мими, Равут и Мао из УВКБ привезли меня, чтобы я увидела местную больницу, которой управляет организация Médecins Sans Frontières («Врачи без границ»). Организация впервые прибыла в эту провинцию в 1998 году (сразу после победы над красными кхмерами), чтобы обеспечить возможность пользоваться медицинской помощью. Она оборудовала старую заброшенную больницу.
Они начали работать здесь еще до репатриации, лечили в определенных районах провинции.

В 1999 году они вылечили от малярии 3000 пациентов. Теперь малярия более или менее под контролем. Эти люди так же, как HALO и другие организации, пытаются обучать местных. Очень важно научить местных, как помочь самим себе. Если гденибудь в мире произойдут другие чрезвычайные ситуации и этим организациям придется передислоцироваться, они не оставят страну неспособной продолжать программы. На самом деле, происходит обратное. Они всегда оставляют людей более самодостаточными. Но иногда происходят несчастные случаи, когда люди пытаются самостоятельно обезвредить противопехотные мины, надеясь использовать взрывчатку для рыболовства. У этих врачей нет настоящего хирургического оборудования, а лекарств очень мало. Им приходится отправлять людей с тяжелыми травмами в другие больницы, но с такими дорогами, какими они были сегодня (а сезон дождей длится много месяцев), невозможно перевозить людей по дороге.

Из-за недостатка ресурсов и финансирования перевозка по воздуху
доступна очень редко. Иногда они упоминают одну из больниц Таиланда, которая бывает единственным альтернативным вариантом, но добраться туда может быть очень трудно. Они говорят о ВИЧ и о том, что информация о нем появилась здесь недавно. Многие организации раздают презервативы и пытаются распространять знания.

Несмотря на новое повышенное внимание к СПИДу, врачи подчеркнули во время своего рассказа, что у очень многих людей другие заболевания и их тоже надо лечить. Но основное внимание продолжает уделяться СПИДу, хотя все еще много людей в этом районе больны туберкулезом и нуждаются в лечении. Внутри больницы (которую они называют центром здоровья) я увидела маленькую комнату, где делают экстренные операции. Я увидела деревянный стол с голубым пластиковым покрытием. Мне сказали, что они не делают переливания крови. Последней крупной хирургической операцией, выполненной здесь, была ампутация руки. Пациенту дали только самое простое обезболивающее. Мы прошли по больнице. Я встретила маленькую девочку, выглядевшую года на четыре. На ее глазах был пластырь.

Я увидела мальчика, очень исхудавшего. Его принесли, потому что
его брат (я думаю), играя, скинул его с гамака. Так как он был ужасно
худым, он повредил бедро. Они открыли и подсушивали бедро.
Врачи всегда стараются приберечь те немногие анастетики, что у
них есть, для детей. «Если они у нас есть – дети всегда получают их
первыми».

Все дети здесь кажутся намного младше, чем на самом деле, потому
что они очень маленькие. Врач сказал мне, что целое поколение
меньше ростом из-за недостаточного питания. Кроме того, рост людей
зависит не только от роста родителей, но и от здоровья родителей и
того, как они питались, когда были детьми. Это еще один пример того, как война продолжает влиять на этих людей в будущих поколениях. Несколько часов спустя мы остановились, чтобы познакомиться с семьей беженцев. Мы просто выбрали дом и попросили разрешения войти. Они были очень гостеприимны. Они разложили для нас циновку. В этой маленькой хижине жили мать, отец, пятеро детей и бабушка. Один ребенок был глухонемым.
Их крошечный дом был построен на сваях, чтобы выдержать очень
дождливые дни. Дети ходят в школу, которую УВКБ построило во время
репатриации. У них есть небольшой участок земли, где они выращивают орехи кешью и рис. Отец взял взаймы у соседа рыболовную сеть, но он не может рыбачить из-за разлившейся воды. Когда я сидела с ними, больше всего меня поразило то, что это было похоже на посещение любой другой семьи. Отличие было в том, что они демонстрировали намного большую заботу и привязанность друг к другу.

К счастью, теперь, когда установился мир, их проблемы выживания
заключаются в еде и здоровье. Они больше не боятся врагов и войны,
постоянно заставлявших их срываться с места и бежать. За то время, что мы провели с ними, приходили тети, дяди, двоюродные братья и сестры и соседи, они жались по углам или прислонялись к стенам. Все были вежливыми. Когда ты встречаешься глазами с любым из них, они улыбаются тебе, пусть даже только глазами. Иногда до того, как задать вопрос, человек выходил вперед и садился в центре, а потом спрашивал. Мы встретились со Скоттом из Carere (Проект восстановления и возрождения Камбоджи), чтобы увидеть школу, которую они построили, познакомиться с жителями и понять процесс. Дети сегодня не учились. В классе собрались около двадцати членов общины. Они говорили о развитии и нуждах школы. Община принимала большое участие во всех этапах строительства школы. Теперь они хотят увеличить количество классных комнат, чтобы больше детей могло посещать школу. Во время встречи перед каждым из нас поставили кокосовый орех с соломинкой. Все они поблагодарили нас за то, что мы пришли, и пожелали нам здоровья.

Я чувствую себя очень везучей, потому что благодаря тому, где я живу, и своей работе я могу помогать со школами. Неравенство финансирования в мире кажется мне бессмысленным. Последней крупной хирургической операцией, выполненной здесь, была ампутация руки. Пациенту дали только самое простое обезболивающее.

Директор школы говорит мне, что эта школа обслуживает две деревни, где всего живут 1290 человек. Детей в возрасте от шести до десяти лет – 590, а места есть только для 370 учеников. Двести двадцать детей не могут ходить в школу просто потому, что не хватает места. В каждом классе пятьдесят учеников, и есть всего три классные комнаты. Посещение приходится разбивать на разное время дня. Из 370 учеников только 101 девочка. Нам говорят, что так как школа настолько переполнена, большинство семей оставляет девочек заниматься домашней работой. Их главный приоритет – дать образование мальчикам. У школы много других нужд. В ней нет туалетов, и есть только один колодец. Колодец очень старый, и они беспокоятся о том, что он может не быть безопасным для детей.

Воскресенье, 22 июля

Я только что проснулась под крик петухов. Кажется, дождь, наконец,
прекратился. Я надеюсь на это, потому что этим утром нас ждет трехчасовая поездка на лодке в Баттамбанг. Но если дождь идет, что ж поделать. Это потрясающе – быть среди этих людей из HALO и УВКБ. Им приходится терпеть очень многое, чтобы стараться выполнить свою работу, и при этом они всегда говорят о силе здешних людей и обо всем, что они должны выдержать, чтобы выжить. Эти сотрудники здесь для того, чтобы помочь беженцам преодолеть такие ужасные обстоятельства, и когда это получается, то становится для них лучшей наградой. Скотт, с которым я познакомилась вчера, находится здесь двадцать лет. Он работает в Carere. Он женат на камбоджийке, которая работает с правительством, занимаясь проблемами женщин. У них трое детей. Скотт работает над обеспечением образования. Он собирается помочь мне найти способы для финансирования строительства нескольких так нужных школьных зданий. Он сказал, что у него лучшая работа в мире. Эти гуманитарные работники не только никогда не жалуются на трудности, они также говорят, что чувствуют себя очень счастливыми, потому что имеют возможность помогать. На подошвах моих ступней около десятка укусов пауков. По крайней мере, я думаю, что произошло именно это, потому что припухлости на ступнях стали больше. Это не укусы москитов, но я все еще постоянно чешусь. И у меня на ноге есть еще какое-то высыпание, но я не могу понять, что это. Еда была странной. У меня никогда не было ощущения, что я наелась. Иногда та или иная часть дня тянулась очень долго, а когда, наконец, мы получали еду, ее было не так много. Я также не очень хорошо спала. Возможно, потому что всегда была промокшей из-за дождя.

И все же, несмотря на все эти неудобства, еще никогда в жизни я не
чувствовала себя так хорошо. Мне оказали невероятную честь – быть с
этими людьми. И каждый день я все больше понимаю, как мне повезло
в жизни. Надеюсь, что никогда об этом не забуду и больше не буду ни на что
жаловаться. Но боже, как чешутся мои ноги! Лодочная поездка в Баттамбанг
Мы едем по грунтовой дороге через рыбацкие деревни. Эти люди живут в такой бедноте, и при этом у них такая прекрасная душа. Все работают, а их дети кажутся такими счастливыми. Некоторые семьи живут на маленьких жилых лодках, другие – в маленьких хижинах на сваях (на случай подъема уровня воды). Во время нашей лодочной поездки мы проплываем через деревни и видим много рыбаков. В какой-то момент лодка начала разгоняться. Я сидела наверху. Мужчины передо мной сказали мне держаться крепче. Я продолжаю все больше и больше любить каждого, кто находится здесь. Они кое-что знают – кое-что, что мы забыли. Это чувство
общности. Это умение высоко ценить мир и свободу. Сойдя с лодки через три часа, обожженные солнцем и обветренные, мы, наконец, прибыли. Мао встретил нас у лодки с «Ленд Ровером». Он выехал днем раньше, чтобы добраться вовремя. Мы сделали перерыв на обед.

После того как мы сделали заказ, повар сказал нам, что ему надо
быстро сбегать на рынок, потому что у него нет овощей. Он оставил
нас и уехал на велосипеде на рынок неподалеку. Не знаю, почему это
показалось мне замечательным – просто показалось. Во время обеда я спросила Кэти, сколько времени у нее ушло на то, чтобы научиться говорить на кхмерском (языке Камбоджи). Она сказала, что прожила здесь всего несколько лет, но слушала и быстро нашла учителя. Главное, она приложила большие усилия. Кэти рассказала, как важно иметь возможность общаться с людьми. Когда ты говоришь на их языке, у тебя будет больше шансов понять, что именно им нужно от нас, а не просто догадаться. Как мы вообще можем предполагать, что знаем, что будет лучшим для людей, если даже не можем понять их.

Баттамбанг

Мы посещаем Emergency, итальянскую неправительственную
организацию. Эта больница используется для лечения раненых во время
гражданской войны и лечения и реабилитации жертв противопехотных
мин. Здесь также есть школа для детей. У организации были две школы в Афганистане, но одна уже закрыта Талибаном. В классе на стенах детские рисунки. На рисунках цветы, бабочки и два автопортрета детей в инвалидных колясках. Врач Emergency по имени Марко показал мне больницу. У них есть (и он всегда нужен) запас крови. В комнате холодно.
Кровь хранится в холодильнике. «Вы слабонервны?» – спросил он меня. Нет. Он провел меня в интенсивную терапию. Все, что я хочу сказать, – поблагодарить бога за то, что здесь есть эта больница и эти врачи. Я познакомилась с несколькими жертвами противопехотных мин. Один мужчина работал в саду мотыгой, и мина взорвалась ему в лицо. Он потерял глаз, и у него легкая травма мозга. Последние два месяца ему фиксировали челюсть. Он так счастлив, что опять может нормально есть и разговаривать.
Еще один мужчина выглядит так, словно он спит, но мне объяснили,
что он в коме. У него в голове пуля. В одну из местных сотрудниц, беременную женщину, выстрелили, и она умерла. Ее муж тоже работал в больнице. Он был первым, кто увидел ее, когда ее принесли. Позже она умерла от потери крови. Здесь очень много потерявших конечности.
Здесь находится мужчина из консультативной группы по противопехотным минам, он наблюдает за осмотром после ампутаций. Потерявших конечности молодых надо осматривать регулярно. Так как дети растут, случаются осложнения. Позже меня провели в палату для женщин и детей.

Один маленький мальчик ехал в телеге с отцом, когда они наткнулись на противотанковую мину. Отец был убит. Мальчик поступил сюда со множественными тяжелыми травмами и большой потерей крови. Emergency разыскала его мать и наняла ее медсестрой. Я познакомилась с мужчиной по имени Буу Чорм. Мы показали друг другу свои татуировки и объяснили их значение. Его были для удачи и защиты.

Так как он потерял одну ногу, то пошутил, смеясь: «Может быть, мне надо было сделать больше татуировок». Я спросила нескольких врачей, в чем они больше всего нуждаются. Я все время слышу один и тот же ответ. Им нужны новые дороги к больнице. Многие организации стараются помочь, но прокладка одного километра двухполосной асфальтовой дороги стоит больше миллиона долларов. Ранее этим утром я жаловалась на зуд в ступнях. Днем я познакомилась с мужчиной, потерявшим ногу. Он приветствовал меня улыбкой и шутил со своим врачом. Он нашел в себе силы быть приятным хозяином для нас, посетителей.

Самлот

Мы едем в офис УВКБ, где проведем следующие несколько недель.
УВКБ оказывало большую помощь во время репатриации, но так как
эти люди больше не беженцы, здесь нет главного офиса. Мы пользуемся комнатой в офисе организации Action Nor Sud (ANS). Нам нашли комнату с тремя раскладушками. Москитные сетки были закреплены на стенах гвоздями. В маленькой ванной комнате было большое корыто, а в нем
маленькая жестяная миска – для «слоновьей ванны».

Понедельник, 23 июля

Около семи часов утра. Мы проснулись под крик петухов и очень
жаркое солнце. Пока я пишу это, Мими и Равут собирают с дерева
фрукты. Им приходится подпрыгивать, чтобы их достать. Первым делом мы этим утром отправляемся посетить центр здоровья Emergency в Самлоте. Этот центр был построен в 1999 году. Война в этом районе только
что закончилась. В 1999 году в этом районе были сотни мин. Из-за них погибло много людей. В 2001 году было построено еще 10 центров здоровья.
Но у них все еще недостаточно всего необходимого для оказания помощи в крупной чрезвычайной ситуации. Они вынуждены пытаться отправить жертв в Баттамбанг, но по дорогам почти невозможно проехать. Иногда дороги совсем непроезжие. Каждый месяц около 1500 человек в Самлоте обращаются в центр здоровья с малярией. Руководитель персонала Emergency сказал мне: «Мы даем им только то, что можем – иногда помогают только наши сердца». Я посетила малярийную палату и туберкулезную палату. Во время конфликта людям не делали прививки от полиомиелита. Наконец, вакцины стали доступны, и детей приводили в центр, чтобы сделать прививки. Мы едем на следующую встречу. Я впервые замечаю знаки вдоль дороги. Они говорят: «Опасно – мины», на них нарисованы череп и скрещенные кости. Так много земли все еще не разминировано. Нас предупредили: «Всегда оставайтесь на дорогах или следуйте по протоптанным тропинкам. Не стоит бродить вокруг, даже если нет знаков». Каждые двадцать две минуты где-нибудь в мире противопехотная мина убивает или калечит человека. Мы посетили игровой центр. Здесь уделяют внимание детям, прошедшим через войну и конфликт.

Здесь подчеркивается важность времени для игры и развлечений. Здесь занимаются не только обучением малышей образовательным навыкам, но и уделяют внимание спорту и танцу. Мы провели время с детьми. Мао и Равут играли в футбол. Мы с Кэти строили дом из кусочков дерева. Мы соревновались с мальчиком, строившим собственный дом. Мы проиграли.
У некоторых детей были светлые волосы – признак плохого питания.
Один маленький мальчик с деформированной стопой играл со старым футбольным мячом. Единственными игрушками, которые я увидела, были кусочки дерева и два старых футбольных мяча, но все дети, кажется, были
очень благодарны, что могут с ними играть. Некоторые дети были с рюкзаками УВКБ, которые раздавали больше года назад. Я думаю, что они играли с рюкзаками на спине, потому что хотели, чтобы их вещи всегда были с ними. Вероятно, они боялись опять потерять все, что у них есть.

Каждые двадцать две минуты где-нибудь в мире противопехотная мина убивает или калечит человека. Пока я пишу это, меня окружают около пятнадцати детей. Они с любопытством смотрят, как я пишу. Они улыбаются и хихикают. Они смотрят на мою светлую кожу, мои татуировки, мою чистую белую футболку, мои светлые глаза. Может быть, они смотрят на меня и
смеются, потому что я левша? Напоследок я думаю, что они игриво
ведут себя со мной, потому что я новый посетитель, а они – обычные
любопытные дети. Мы приехали в другую деревню и познакомились с местными из правительственного центра здоровья Самлота. Сотрудники Emergency научили их делать прививки. На обед у нас был рис, мясо и фрукты странного вида с краснозелеными черешками. Мими плохо себя чувствовала. Я заснула на несколько минут и тоже чувствовала себя не очень хорошо. Каждый раз, когда здесь кто-то заболевает, приходится отвечать на список вопросов о симптомах, думаю, с целью выявить малярию или другое серьезное заболевание. Что касается меня, думаю, что я просто устала. Я не привыкла к таким длинным рабочим дням, что, конечно, заставляет меня еще больше уважать всех этих людей. Мы встретились с Саратом, руководителем Cambodian Vision in Development (CVD). Они обеспечивают поддержку самых незащищенных вернувшихся беженцев и внутренне перемещенных лиц. Они работают, чтобы помочь этим людям научиться помогать самим себе. Когда я была с CVD, то видела слепого однорукого мужчину. Он работал в саду. Он попросил проводить его до дома.

Подошел другой мужчина и проводил его. У этого человека не было обеих рук, но он мог видеть. Два мужчины шли вместе. Люди с ограниченными
возможностями и другие «незащищенные» компенсируют свои нужды,
помогая друг другу. У мужчины без рук было шестеро детей, которых он должен был содержать. Он говорит о том, как мало риса он может посадить. У него такое приятное лицо. Он вернулся в эти края после того, как был
беженцем (более восьми лет в Таиланде), и пытался начать жизнь сначала, построить дом для своей семьи. Когда он расчищал участок земли, взорвалась противопехотная мина.

Его сын, очень маленький мальчик с большими карими глазами,
держится за плечи отца. Его отец наклоняется и смеется. Сейчас
только трое из его детей могут ходить в школу. Он не может позволить
себе отправить всех. Это стоит 1500 риелей в месяц за ребенка, что
эквивалентно тридцати центам в американской валюте. Пока он продолжает говорить, я продолжаю писать. Я начинаю все пристальнее смотреть на свой дневник, потому что чуть не плачу. Я не хочу, чтобы он чувствовал, что я его жалею, или смущался своей ситуацией или условиями.

Он улыбается мне и прощается. Что-то говорит. Мне это переводят.
«Я не могу сейчас говорить понятно. Из-за беспокойства твой мозг
слабеет». Во время нашей второй остановки мужчина без ног работает в поле. Он снимает шляпу и приветствует нас с улыбкой. До работы он
добирается на повозке. Я спрашиваю, есть ли у него дети. Он показывает на отсутствующую нижнюю часть тела. Он был разрезан пополам, в буквальном смысле слова. Он улыбается, словно говоря: «Все в порядке. Ничего страшного, что вы спрашиваете». Мы пошли дальше в поле. Мы познакомились со слепым мужчиной, руки которого были отрезаны выше локтей. Он старается ногами расчистить землю. У его жены психическое расстройство, и когда она от него ушла, она забрала младенца. Она оставила его с пятью другими детьми. Волонтерам приходится помогать ему готовить для семьи. При возможности он пытается рыбачить, держа удочку во рту. Меня восхищает воля этих людей к выживанию. У этого мужчины с собой маленький ребенок. Мальчик выглядит лет на пять, но нам говорят, что ему девять. Он не может ходить в школу.

Он – глаза своего отца. Только в этом районе 800 подобных случаев,
большинство – жертвы противопехотных мин. Я чувствую такую
ненависть к каждому (человеку или правительству), кто пытается
помешать запрещению противопехотных мин. Мы возвращаемся на автомобиле, чтобы поехать в следующий район. Равут спрашивает, разминирован ли уже район, задние дворы которого они расчищают. Ему отвечают, что нет, но они считают его безопасным, потому что здесь еще никто не подорвался. Большинство прочитает это и скажет: «Почему они не могут его разминировать? А если не могут, почему они там живут?» У них нет выбора. Война была повсюду, и каждый отдельный район не мог быть
своевременно разминирован. Не было достаточно финансирования и
достаточно времени. Что более важно – это не должно случиться снова. Использование и производство противопехотных мин должны быть запрещены. Надеюсь, что когда люди прочтут это, они захотят помочь.

Мне рассказали о еще одном незащищенном человеке – мужчине без
ног, у которого две дочери. Мы не смогли посетить его, потому что дороги были слишком плохими из-за дождя. А сезон дождей только начался. Эти люди должны молиться, чтобы не случилось ничего чрезвычайного. Может не быть способа помочь им. Кто-то спрашивает одного из мужчин в нашем автомобиле: «Вы были беженцем?» Он улыбается: «Да». Он знает, что в этой компании он может гордиться и рассчитывать на уважение. Он рассказывает нам, что был в лагере Thailand-Site 2 с 1989 по 1992 год. Равут говорит, что тоже был в Site 2. И Мао. Там было около 220 000
человек.

Site 2 было названием, которое дала этому лагерю для беженцев организация по обеспечению пересечения границы ООН. В этом лагере было больше всего камбоджийцев за пределами Пномпеня. Люди получали убежище в этих лагерях во время правления Пол Пота и красных кхмеров. Лагерь занимал территорию меньше четырех квадратных миль, и там проживали около 220 000 камбоджийцев. Site 2 был самым перенаселенным лагерем во всем Таиланде.

18.00 Мы посещаем вечернюю школу этого района. Action Nord Sud организует ранним вечером курсы по ликвидации безграмотности для взрослых. Мы посещаем одни из них. Нас сопровождает Анна, француженка. Она руководит этой НПО. ANS финансирует 26 учителей в более чем 10 школах. Организация Объединенных Наций по вопросам образования, науки
и культуры (ЮНЕСКО) провела исследование и разработала учебный
план.

Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ) помог с обучением, а также изготовлением и распространением учебных пособий. Анна сказала, что учителя – в основном женщины. Занятия проходят вечером. Матери приводят в класс детей. Дети вьются вокруг них. Сегодня их учат читать, и то, что они читают, также является информацией, которая будет им полезна. Они повторяют за учителем на своем языке. Даже пройдя через многое, они все еще сохраняют культуру. Мне объясняют, что они узнают о лекарственных средствах природного происхождения и о том, насколько они лучше, чем
химические лекарства.

Ужин

Мы ели рис, мясо и бананы. Мужчины немного поговорили о «временах Пол Пота» с 1975 по 1979 год. Живя в лагерях, они учили английский язык и грамматику. Они даже смогли объяснить мне разницу между «Сколько?» и «Сколько штук?» – я никогда не была сильна в грамматике. Они были бы для меня идеальными учителями. Равут рассказал историю о том, как познакомился с женой. Теперь она работает в американском посольстве. У них двое детей, десяти и пяти лет. Вдруг я обратила внимание на небо. Звезды были необычайно чистыми и яркими. Луна – полумесяц, но не совсем вертикальный. Она почти лежит на спине.

Вторник, 24 июля

Сейчас семь утра. Мы все уже некоторое время бодрствуем. Есть
что-то замечательное в том, чтобы встать утром первой и наблюдать,
как начинается новый день. Мы только что позавтракали. Я была очень голодна. На завтрак были «Нескафе», рис и сушеные мясо и рыба. По вкусу они напоминали жирную говядину и воблу. Я пишу это не потому, что я не благодарна, но потому, что думаю, это что-то говорит о замечательных полевых сотрудниках. Они живут в этих районах месяцами без перерыва. Они живут без домашних удобств, одним из которых является душ с хорошим напором воды. Этим утром я приняла еще одну «слоновью ванну». У меня до сих пор не получается правильно лить на себя воду, а я не хочу тратить воду зря. Вчера я собиралась кинуть лед в свой стакан, а Равут
остановил меня. «Лед здесь очень дорогой. Лучше отнести его обратно
на кухню».

Первое, что мы сделали сегодня, – посетили школу. Когда беженцы репатриировались, здесь не было учителей или школ. Многие годы эти люди почти или совсем не получали образования. Учителей начали обучать немедленно, чтобы можно было как можно быстрей организовать образование.

ACTION NORD SUD и УВКБ были вынуждены давить на правительство, чтобы оно признало этих лиц, готовящихся стать учителями, сертифицированными преподавателями. Эти мужчины и женщины были намного меньше образованны, чем учителя в других районах, но они были признаны, и им начали платить. Зарплата очень низкая, но это хотя бы что-то. В этой школе учатся дети шести или семи лет. Дети во всем мире
одинаковы. Прекрасны. Чудесно видеть, как они здесь учатся, особенно на своем языке и в своей культуре. Одного из учителей, которого мы увидели сегодня в классе, полном детей, мы также видели прошлым вечером, когда он учил взрослых. Учитель прокричал что-то на кхмерском, и все дети во всех трех классах выбежали, улыбаясь и хихикая. Они строятся. Они собираются начать утреннюю гимнастику. Равут, Мими, Мао, Анна из ANS и Сарат из CVD, а также я построились рядом с детьми. Как только начинается зарядка, дети становятся очень организованными и дисциплинированными.
Мы все делаем вкривь и вкось: поворачиваемся не туда и сталкиваемся руками. Большинство детей смеются над нами. Некоторые дети стесняются и смотрят на нас любопытными глазами. Их головы опущены – может быть, они прячут улыбки. Не могу сказать. Их глаза кажутся счастливыми. Прекрасно видеть их такими счастливыми. Большинство фотографий этих детей в последние годы были печальными и ужасными. Мы всегда видим их плачущими и голодными, почти без надежды в глазах.

Этим утром я играла с детьми в окружении деревьев с пышной листвой, под красивым голубым небом, в школе, построенной и управляемой людьми, которые так о них заботятся. Это кажется раем. Волосы маленького мальчика развеваются на ветру. Он искоса смотрит. В его глазах солнце. Он ловит мой взгляд и прячется за друга. Выглядывает. Я не могу сдержать улыбку. Теперь мы должны делать круги. Дети начинают петь. Я не могу
понять, что они говорят, но это прекрасно звучит. Позже мне объяснили, что они пели: «Земля прекрасна. Заботься о ней. Нам на ней хорошо. Но она небезопасна. Остерегайся опасных противопехотных мин. Если ты увидишь мину, не трогай ее». Мы отправились на другой участок, где играла музыка. Это был урок танцев под открытым небом. Все дети были в резиновых шлепанцах. Некоторые пары обуви были в длину всего сантиметров десять.
Этим утром я играла с детьми в окружении деревьев с пышной листвой, под красивым голубым небом, в школе, построенной и управляемой людьми, которые так о них заботятся. Это кажется раем.

После того как мы немного поиграли с ними, дети начали подходить
ближе. Они казались менее застенчивыми. Казалось, что они
чувствуют себя в безопасности. Во второй школе дети сидят в классах. Подъезжая, мы могли слышать, как они повторяют за учителем. Мы видим учителя, онтинвалид. У него только одна нога, он ходит с костылем и пишет что-то на доске. Мне говорят, что двадцать девять из шестидесяти девяти учителей – люди с ограниченными возможностями. Но каждый счастлив работать в школе после всего, через что они прошли. Кто-то говорит мне, что в Самлоте осталось около 100 противопехотных мин. Другой учитель медленно подходит к нам. Она улыбается. Она протягивает Анне документ. Я замечаю, что одна ее ступня в сандалии. Вторая ступня деревянная. Здесь так много людей, потерявших конечности, и так много жертв противопехотных мин, что это начинает казаться нормальным. Здесь это просто реальность жизни. Документ был просьбой о небольшой библиотеке. Здесь очень мало учебных материалов и нет библиотек. В одном классе для того, чтобы научиться считать, используют пучки нарезанных палочек. Я смотрю, как один из учителей возвращается в класс. Кажется, что протезированная нога доставляет ему дискомфорт. Вы можете представить, каково стоять и учить весь день, а иногда и вечер, при этом передвигаясь на протезированной ноге? Мне жарко и дискомфортно, а ведь я пробыла здесь всего несколько часов. Эти учителя проходят километры, чтобы добраться до школы. Дороги очень плохие. Медицинская помощь здесь тоже очень ограниченна. Получить новый протез – очень трудно и дорого. А их требуется менять каждые несколько лет. Даже если они плохо подогнаны и грубо вырезаны из дерева, они все равно являются роскошью.

В других районах, таких как Пномпень, медицинское обслуживание
лучше, но жить такой жизнью нелегко и несправедливо. Эти люди и так слишком долго страдали. Мы едем около восьми часов обратно в Баттамбанг. Баттамбанг, вечер вторника Мы с Мими познакомились с епископом Энрике Фигерадо, Общество Иисуса (иезуитским священником). Все называют его отец Кике. Он – епископ Баттамбанга. Он был в лагерях в 1984 году, помогая камбоджийским беженцам в Таиланде. Он приехал в Камбоджу в 1988 году. Он работает в основном с жертвами противопехотных мин, но также помогает жертвам полиомиелита. Он очень добрый и обаятельный. Отец Кике одет в голубую клетчатую рубашку с коротким рукавом и голубем мира, вышитым на кармане. Он гордо показал на маленького голубя. – Его вышила для меня девочка. Его должностной обязанностью в лагерях была помощь в организации программ для людей с ограниченными возможностями. Он учил их навыкам, которые пригодились бы им, когда они вернутся, но, как он шутит, на это уходили годы. Наконец, десять лет спустя, у них было четыре или пять навыков. Мы встретились в маленьком ресторанчике. Там подавали мороженое. Это было замечательно. Мы с отцом Кике заказали мороженое с кусочками шоколада.
Вскоре он отправляется в Никарагуа, чтобы участвовать в собрании
тех, кто подписал договор о запрете противопехотных мин. Он говорит о том, что я могла бы отправиться в Emergency и увидеть, что происходит. Каждый день они занимаются жертвами противопехотных мин. Он сказал: «Хорошее происходит в ужасных местах». Он рассказал мне о маленькой девочке, потерявшей ногу, когда она помогала отцу обрабатывать землю.
Когда отец Кике говорил об этой девочке (со своим испанским
акцентом), он сказал: «Это так ужасно, так плачевно».

Отец Кике, Мими и я говорили о том, как он узнал, что стал епископом. Он сказал: «Мне позвонили из Рима, и я подумал, что у меня, возможно, какие-то неприятности или что-то подобное». Он сказал: «Я уверен, что жизнь – не только внутри Церкви. Бог – во всем, повсюду». Он признается: «Я люблю танцевать, очень. Я привнес в Церковь традиционные камбоджийские танцы». Отец Кике – замечательный священник. Он очень скромный, когда
спрашиваешь о его жизни. Он упоминает о человеке, с которым нам стоит встретиться. «Он не говорит по-английски, но вы можете увидеть, что он делает. Вы увидите его семью, его жизнь. Он чувствует сердцем, а это лучшее. Делайте все с сердцем». Он не навязывает свою религию. Он уверен, что у народа Камбоджи прекрасная вера.

В 1984 году был убит другой архиепископ. Отец Кике боялся, когда его назначили на эту должность. Он думал, что его обязательно убьют. Отец Кике рассказывает об учителе, который борется с неграмотностью. У него нет рук ниже локтей. Он скрещивает и соединяет верхние части рук и пишет мелом. Отец Кике улыбается, гордясь этим человеком, и говорит:
«Удивительно. Здешние люди очень благодушны. Очень легко любить
их».

Я также могу понять, как все здешние люди любят отца Кике. Они также знают, что не обязаны быть католиками, чтобы прийти в его церковь за помощью. Мы с Мими сегодня ночуем в отеле. Мы возвращаемся в свои номера. Объявления в отеле:

ОРУЖИЕ ЗАПРЕЩЕНО
ДУРИАН[2] ЗАПРЕЩЕН

Сегодня утром мы ходили на рынок, чтобы купить дуриан. Мао, Равут, Мари-Ноэль и я сидели на маленьких пластмассовых табуретах и ели его. Мао попробовал, и, как большинству камбоджийцев, ему понравилось. Он сказал, что плод мягкий. Интересно, как он мог определить, что фрукт спелый. Сегодня вечером, вернувшись в отель, мы почувствовали запах
дуриана в коридоре, когда поднимались по лестнице в свои номера. Кто-то умудрился протащить его в отель. Мы рассмеялись.

Среда, 25 июля. 7.00

В отеле нет телефона, но мобильные телефоны работают. Наконецто есть сигнал. Мы выпили растворимый кофе. Здесь только сгущенное молоко,
похожее на сладкий сироп. Кажется, оно начинает мне нравиться. Мы отправились в аэропорт – в 8.30 вылетает самолет в Пномпень. Наша первая встреча там – со Скоттом и Джоанной из Carere. Они составили программу строительства новых школ. Потом я встретилась с министром образования и вице-премьером. Он благодарен ООН и всем НПО, но подчеркивает важность совместной работы. Он уверен, что главное внимание должно быть уделено равным правам на образование для богатых и бедных, девочек и мальчиков.

Необходимо сделать очень многое. Им нужна вся помощь, которую
они могут получить от международной общественности. Мы посетили Международный реабилитационный центр для ветеранов, открытый в 1991 году. Лун является докладчиком Международной компании по запрещению противопехотных мин в Фонде американских ветеранов войны во Вьетнаме. Она встретила нас у дверей и познакомила с Ларри. Он американец, но живет здесь и управляет этим центром. У него двое прекрасных приемных камбоджийских детей, девочка и мальчик помладше. Они присутствовали на нашей встрече.

Факты

По оценкам Государственного департамента США, по всему миру в земле находятся от 60 до 70 миллионов противопехотных мин, а треть стран мира заминированы. Для причинения вреда гражданскому населению боевики часто располагают противопехотные мины на обочинах дорог, рядом со
школами и на обрабатываемых полях.

Цель реабилитационного центра:
«ДАТЬ ТЕМ, КТО ПЕРЕЖИЛ ВОЙНУ,
ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРЕЖИТЬ МИР»

Кент Видеманн, посол США в Камбодже, этим днем посетил с нами реабилитационный центр. Он сказал мне, что военных США теперь учат помогать жертвам травмы. Здесь находятся команды из шести или семи врачей и медсестер, которые пришли сюда учиться. Они говорят аббревиатурами.

НК означает ниже колена.
ВК означает выше колена.
Легче делать протез НК.

Ларри говорит: «Мой сын – НК». И тогда я понимаю, что у мальчика, обутого в кроссовки, одна ступня деревянная. В центре клиники находится маленькая фабрика, которая производит и делает подгонку протезов. Протезы НК стоят 150 долларов, а протезы ВК стоят около 200. Протезы-крюки и деревянные кисти служат для замены рук потерявшим конечности.
Я увидела мужчину с недавно установленными протезами ног, который упражнялся, пиная футбольный мяч. Трехлетняя девочка потеряла ногу из-за инфекции. Так как ее кости продолжают расти, ее необходимо регулярно осматривать и заменять протез ноги в соответствии с новым ростом.
Я знакомлюсь с двумя слепыми жертвами противопехотных мин, они работают в центре, помогая делать протезы, а также вставляя спицы в колеса для инвалидных кресел. Инвалидные кресла выдают бесплатно.
Есть также ходунки для детей, потерявших конечности. Всемирная продовольственная программа (ВПП) помогает, предоставляя еду. У нее есть рассчитанная на каждый день программа по оказанию помощи нуждающимся. Им всегда нужны отремонтированные дороги и построенные
пандусы. США тратят три миллиона долларов в год для финансирования
таких групп разминирования, как HALO, MAG (Консультативная группа по разминированию) и CMAC (Камбоджийский центр по разминированию). Они тратят один миллион долларов в год на реабилитационные проекты.

Камбоджа – одна из десяти беднейших стран мира. Среди всех стран Азии у нее самый высокий показатель детской смертности от СПИДа. Я уверена, что посла США глубоко волнуют все здешние люди. Он кровно заинтересован в том, чтобы продолжать помогать в искоренении нищеты.
Позже в этот же день Равут, Мао, Мими и я посетили Туольсленг, Музей геноцида. В прошлом здесь была школа. Пол Пот превратил ее в тюрьму под названием 5-21. Это бывшая тюрьма 5-21 красных кхмеров. Здесь было несколько тысяч жертв. Я вижу фотографию Пол Пота (рядом с фотографией монахов перед стеной из черепов). Фотография Пол Пота черно-белая. Я могу увидеть, что он отдает распоряжения. Я знаю, какого рода были эти распоряжения, поэтому меня мутит от фотографии.

Рядом с нами идет монах. Мне показали могилы четырнадцати человек, убитых прямо перед тем, как красные кхмеры ушли. Каких-нибудь несколько часов – и они могли бы выжить. Камеры открыты, и в них можно войти. Они не были изменены. В каждой из камер – фотография человека, который был замучен. Фотографии сделаны прямо в камерах, где их нашли солдаты. Так, как это выглядело в тот день, когда было обнаружено. Во всей тюрьме
множество фотографий, которые можно посмотреть, и документов, которые можно почитать. То, что здесь происходило, ужасно. Я продолжаю писать это и думаю: «Что я делаю? Как я могу здесь находиться?» Я не могу дышать. Я хочу прекратить писать. Я не верю в призраков, но я не могу описать фотографии и камеры. Я не знаю, что сказать. Вдруг, посреди всего этого ужаса, я ощутила аромат благовоний. Мне сказали, что монахи молятся.
Мы продолжаем идти по камерам. Я вижу, как людей приковывали к
кроватям. Зажимы до сих пор остались на старых металлических рамах. Я спросила: «Как они ходили в туалет?» Мне ответили: «Прямо под себя». Теперь я знаю, какое чувство сейчас испытываю, – я понимаю, что это страх. Мне здесь страшно. Я вхожу в другую комнату, полную фотографий на документы, которые отбирали у людей перед тем, как их мучили и убивали. Равут сказал: «Я не хочу больше ничего видеть. Я боюсь увидеть фотографию своего отца. Я не знаю точно, куда его увезли, чтобы
убить, но чувствую, что это было где-то неподалеку».

Все лица на этих фотографиях испуганные и очень уставшие. Я увидела, что некоторые фотографии сделаны в профиль. Я спросила: «Что прикреплено к их головам?» Равут говорит: «Это дрель. Они медленно сверлили твою голову, пока не убивали тебя». Так много лиц, молодых и старых, мужчин и женщин, и так много детей, даже младенцев. Здесь есть фотографии орудий пыток и того, как пытали людей, и целые стены фотографий мертвых, убитых этими приспособлениями. На каждой фотографии понятно, как именно они умерли. Мне сказали, что в пятнадцати минутах отсюда находятся «Поля смерти». Здесь стоит поясная статуя Пол Пота с черной буквой «Х». Черная «Х» выведена поверх камбоджийского слова. Равут сказал мне, что это означает «головорез». Вероятно, это статуя, которую Пол Пот возвел в свою честь. Балконы тюрьмы покрыты колючей проволокой, она служила для того, чтобы отчаявшиеся люди не кончали жизнь самоубийством. Стены камер из кирпича и цемента. Они были построены, чтобы разбить когда-то большую комнату на камеры площадью один на два
метра. Они грязные и отвратительные. Все стены до сих пор покрыты
следами крови. Я не могу не думать о том, как хочу выбраться отсюда.
Меня провели в еще одну комнату, где много фотографий Пол Пота,
его семьи и его солдат. Я не хочу смотреть на него. Я ухожу. Равут показывает мне на картах, где Пол Пот начал геноцид и куда он продвигался из года в год. Мне показали фотографию мужчины, который был известным
камбоджийским певцом, это про него Равут сказал, что он был как наш Элвис. Но Пол Пот его убил. Здесь есть выставочный стенд с табличками, поясняющими фотографии инструментов пыток. Мы молча стояли перед ним, кажется, очень долго.

Я видела фотографии младенцев, которых отбирали у матерей. Я видела фотографии матерей, которых убивали, в то время как они держали своих младенцев на коленях. На одной фотографии у матери в голове дрель, а на коленях у нее лежит младенец. На одной стене – карта Камбоджи, сделанная из человеческих черепов. Я читаю страницы и страницы о смертях. На стене была фотография, на которой младенцев подбрасывали в
воздух, а потом убивали, ловя их на штыки. Я видела фотографии мужчин, державших младенцев за ноги вниз головой и разбивавших их головы о стволы деревьев. Мне надо отсюда уйти. Мне надо выйти на воздух. Я не могу дышать.

Вечер среды

Мы с Мари-Ноэль мимоходом сказали Равуту и Мао, что хотели бы познакомиться с их семьями. Мы так много о них слышали. Этим вечером нас пригласили на ужин в дом Равута. У него прекрасная семья – красивая жена и две девочки шести и одиннадцати лет. Мао тоже с нами. Он пришел со своей милой женой и тремя детьми, трех и полутора лет и симпатичным семимесячным мальчиком. Для меня честь быть знакомой с этими людьми. Надеюсь, что однажды, после многих посещений, мы станем более близкими друзьями. Я думаю, можно сказать, что мы уже друзья, мы
разговариваем и смеемся. У Равута в доме много книг: юридические, исторические, французские и английские словари и так далее. Многие из них он изучал, когда был беженцем в лагерях. Женщины также работают.
Кажется, каждый, находящийся за столом, работает в НПО или
правительственном учреждении. Они очень интересные женщины, и
они знают о многих вещах намного больше, чем я. Интересно, что они
могли бы сделать с тем образованием и теми возможностями, которые
были у меня. Они не теряли ни минуты.

Они объяснили, как дорого пользоваться кондиционерами, так что
мы включили вентиляторы. Ненадолго отключилось электричество, и
мы зажгли свечи. Это был прекрасный вечер. Сначала мы все были очень спокойными, но это продолжалось недолго. Вскоре мы падали со стульев от смеха. Дети были очень рады, они играли вместе. Я была так благодарна за
то, что могла быть там.

Четверг, 26 июля

Прошлой ночью снилось слишком много кошмаров. Я почти не спала. Сегодня мы посетили Иезуитскую службу помощи беженцам (JRS).
Когда мы вышли из автомобиля, нас встретила молодая одноногая
девушка по имени Сонг Косал. Она протянула мне конверт с цепочкой
для ключей с деревянным голубем мира. Она потеряла ногу, когда ей было пять лет. Она искала с матерью дрова. Тун Чаннарет тоже приветствовал нас широкой улыбкой. Он колясочник. У его друга, который почти всегда с ним, костыль. Он одноногий. Они шутят: «Мы вдвоем передвигаемся на одной ноге».

Большинство людей с ограниченными возможностями работают с другими людьми с ограниченными возможностями. Это вдохновляет. Священник и монахини делают все, что могут, от доставки детей в больницу до изготовления москитных сеток. Они также анализируют данные для оценки важности скорейшего принятия Договора о запрете противопехотных мин.

Здесь на стенах много красивых картин – картин, изображающих
гуманность, сострадание и молитвенную медитацию. Большинство здешних волонтеров не религиозны. Все, работающие здесь, в Иезуитской службе помощи беженцам, доброжелательны, теплы и очень скромны. Мы приехали в реабилитационный центр Бантей Приб, одно из главных направлений работы JRS. Мы посетили Центр голубя, обучающий центр для мужчин и
женщин, ставших инвалидами из-за противопехотных мин, войны и
полиомиелита. Раньше он был армейским центром связи.

Здесь много мастерских. Они делают восемьдесят инвалидных кресел в месяц. Мужчина без ног сидит на столе и изготавливает детали. Потребность в инвалидных креслах очень высока. Кажется, они никогда не смогут сделать достаточно.

Следующая мастерская – школа шитья. Я знакомлюсь с двумя
женщинами, которые усердно изготавливают шали на больших
деревянных ткацких станках. Две другие женщины заняты тем, что шьют на швейных машинках спинки для инвалидных кресел. К нам подошел священник-испанец, он шутил и рассказал историю об одном из здешних обучающихся, которому не давалась математика. Он думал, что окно среднего размера имеет ширину 125 метров. Теперь он один из лучших здешних социальных работников. Именно он чаще всего мчится в больницу, отвозя новых жертв противопехотных мин.

Семнадцать учеников учатся вырезать скульптуры из дерева. У них
получается много красивых изделий. Они учатся ремеслу, чтобы в будущем зарабатывать себе на жизнь. Одна ученица делает деревянную чашу для причастия для епископа, чтобы держать в ней облатки.

Рядом с ней несколько других симпатичных мужчин и женщин делают деревянные статуэтки Будды. Их инструменты очень просты, но мастерство потрясающее. Рядом со входами во все здешние здания установлены пандусы.

К другим занятиям относятся обучение электронике, обучение сельскому хозяйству и обучение сварке, где люди учатся изготавливать рамы для больничных кроватей. Также есть классы, где можно получить обычное образование – обучиться таким основам, как чтение, письмо и математика.
Центр голубя – действительно потрясающее место. Я не знаю, что бы все эти люди делали без него. Все программы нацелены на то, чтобы дать людям с ограниченными возможностями реальное будущее. Я только что узнала, что эта земля принадлежит правительству, и Центр голубя может находиться здесь только установленное время. В следующем году правительство может потребовать большую сумму денег, и тогда эти программы пострадают.

Ужин с сотрудниками УВКБ

Во время этой поездки меня попросили стать Послом доброй воли
УВКБ. Не могу выразить, как я была счастлива и горда. Потом полевые офицеры УВКБ сказали мне: «Мы так рады быть первыми, кто поздравит тебя с назначением Послом доброй воли УВКБ. Помни, что мы в 120 странах. Куда бы ты ни отправилась, у тебя есть семья». Какая прекрасная мысль. Разве это не было бы чудесно, если мир был бы таким? Для меня непросто покидать Камбоджу и прощаться с ними. Это такие хорошие, теплые, трудолюбивые люди. Я буду скучать по каждому, с кем познакомилась здесь. Сейчас я на пути в Бангкок, где переночую в отеле аэропорта. Следующим утром я вернусь в Лос-Анджелес.

Пятница, 27 июля

Я проснулась, дрожа и потея, после повторявшегося ночного кошмара, того же, что был у меня в Пномпене. Теперь я знаю, что это: я вспоминаю то, что увидела в Музее геноцида. Я проснулась настолько испуганной и в такой тревоге, что не могла дышать, в точности так же, как не могла дышать в тех камерах. Мари-Ноэль сказала мне, что у нее было то же чувство, когда мы там были. Один день в той тюрьме продолжал преследовать нас. Так много камбоджийцев определенного возраста, которые будут помнить все. Я не знаю, как они продолжают жить. Но они продолжают с такой силой воли, жизненными силами и духом. Они – пример для всех нас. Последняя фотография на вставке сделана через два года после того, как был написан мой камбоджийский дневник. Моя жизнь изменилась; эта страна, Камбоджа, оказала на меня огромное влияние. На этой фотографии мы с моим сыном Мэддоксом снова возвращаемся домой в Камбоджу. Теперь мы живем в Самлоте. Мы с Саратом из CVD организовали приют для животных. Жертвы противопехотных мин, с которыми он меня познакомил, стали близкими друзьями, и теперь мы соседи. Наши дети играют вместе. Мы также вместе работаем над строительными и сельскохозяйственными проектами.

Самой большой честью для меня было, когда год назад Мун и его жена, которые сочетались браком в тайском лагере для беженцев, захотели снова пожениться. Они потеряли родителей во время войны, так что Мун попросил меня представлять на церемонии его мать. Это было невероятной честью, я была очень горда быть там. Это был прекрасный день. Камбоджийские свадьбы традиционно шумные и длинные. Даже в самых бедных деревнях они очень роскошные. Одна из частей церемонии – обвязать веревкой руки невесты и жениха. Мун, который потерял руки по локоть и зрение из-за
противопехотной мины, во время свадьбы был в черных пластиковых
очках. Когда пытались обвязать веревкой ее запястья и верхние части
его рук, все улыбались, а дети смеялись. После тоски и жалости к себе эти люди принимают реальность своей жизни и благодарны за все, что имеют. Я горжусь тем, что называю этих людей друзьями, и рада, что ращу сына, который гордится своим народом, гордится тем, что он – камбоджиец.

Рейтинг
( 1 оценка, среднее 5 из 5 )
Библиотекарь/ автор статьи
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: