Миссия Анджелины Джоли в Пакистане

Миссия Анджелины Джоли в Пакистане

Миссия в Пакистане

С 17 по 26 августа 2001 года я совершила поездку по поручению
УВКБ, чтобы посетить афганских беженцев в Пакистане.

Пятница, 17 августа

Завтра я улетаю в Пакистан. Я умышленно ждала до сих пор, чтобы
начать читать подробности о том, что происходит там и в соседнем
Афганистане, откуда люди бегут, чтобы спасти свою жизнь. Мне стыдно, что я могу на время с легкостью отрешиться от мировых проблем, когда нахожусь в безопасности у себя дома. Я отмечаю некоторые статьи в газетах, которые читаю, но они обычно посвящены текущим чрезвычайным ситуациям. Они не представляют историю, которая длится так много лет. Возможно, для них это кажется безнадежным делом или, что хуже, не насущным. Это не заслуживает внимания. Старые истории становятся жизненными реалиями. Они становятся общепринятыми ситуациями. Люди в этих странах просто будут жить в ужасных условиях и в них же умирать. Я
читаю, что почти два миллиона человек живут в Пакистане как
беженцы. Они живут вдоль границ. Они живут, не имея ничего. Я читаю о немецкой организации, оказывающей помощь, двадцать четыре сотрудника которой были арестованы Талибаном. Ее офис был
закрыт. Она была там для того, чтобы помогать беженцам, но ее
обвинили в пропаганде христианства.

Судьба двадцати четырех человек, восемь из которых были
иностранцами, до сих пор неизвестна. Надеюсь, к тому времени, как
это будут читать, итогом будет не их смерть.

Эта поездка будет первой, в которую мне разрешили взять с собой
видеокамеру. Зная, как мне будет тяжело, зная, что я видела раньше во
время миссий, я понимаю, что не смогу писать. Я не смогу рассказать
людям, каково это – сидеть с ранеными мужчинами и покинутыми
женщинами и детьми, голодными, отчаянно пытающимися выжить,
цепляющимися за то, что осталось от их чувства собственного
достоинства, их самомнения, их надежды. Это люди, о которых ты
плачешь, и люди, которые дают тебе силы.

Они поняли что-то об этой жизни, что многие из нас (слава богу)
никогда не поймут, они уделяют внимание многим вещам, о которых
мы забыли. Они знают, что такое быть благодарными. Они высоко
ценят важность семьи и общины. Они понимают силу веры и любви.
Я только начала читать больше фактов. Я не знаю, что писать или
что я чувствую. Я знаю, что не могу поверить в то, что читаю. Я не
могу понять, как такое возможно сегодня.

Суббота, 18 августа

В 20.40 я вылетаю в Лондон (десять часов).
Затем у меня двухчасовая стыковка. Затем еще восемь с половиной часов до Исламабада.

Понедельник, 20 августа

Когда мы начали снижаться над Исламабадом, то услышали по
громкой связи:
– Примите таблетки от малярии. Аэрофотосъемка Пакистана
запрещена. Ввоз алкоголя запрещен.
В 4.32 я прибыла в Исламабад, Пакистан.
На выходе меня встретил Юсуф Хассан, сотрудник УВКБ. Он из
Кении.

Мне сказали: «Мужчины не пожимают женщине руку. Лучше не
смотреть в глаза мужчинам. Покройте голову шалью. Мы купим вам
соответствующую одежду. С нами всегда будет одетый в гражданскую
одежду вооруженный сотрудник».

Слушая все это, я не могу не спросить себя: зачем я здесь?
Но я знаю ответ:
• чтобы лучше понять,
• чтобы потом поделиться информацией.
Мне сказали, что УВКБ в Афганистане не разрешается нанимать на
работу женщин, а мужчинам разрешается только минимальный
контакт с женщинами, так что помогать очень трудно. Теперь я под
охраной и закрыта шалью, меня окружают сотрудники и ко мне
относятся вежливо.

Я уже чувствую себя немного некомфортно, словно принцесса под
охраной. Я очень привыкла к независимости и свободе.
Офис УВКБ. Исламабад

Все в офисе УВКБ доброжелательны и гостеприимны.
Этот офис когда-то был складом. Здесь множество картотечных
шкафов с документацией о беженцах.

Сейчас в Пакистане находится более двух миллионов афганских
беженцев. Мне сказали, что надо обязательно помнить о том, что
«миром и не пахнет».

Многие из этих беженцев находятся здесь двадцать два года, с тех
самых пор, как в 1979 году Россия вторглась в Афганистан. Позади
офиса-склада – изгороди из колючей проволоки. Внутрь разрешается
заходить очень немногим. Я вижу ряды тихих ждущих женщин.
Мужчины кричат. Я ловлю взгляд мужчины. Он выглядит разозленным. Мне сказали, что иногда разгневанные, раздраженные
беженцы прорывались внутрь.

Сотрудники УВКБ могут проводить только около двадцати опросов
в день. Кажется, что это очень мало, если подумать о 2,3 миллиона
беженцев, находящихся в стране, но помощь в спасении двадцати
семей каждый день – большое достижение.

Быть зарегистрированным – первый шаг к тому, что кто-то
выслушает твою историю и ты получишь шанс на лучшую жизнь.

10.00

Меня везут на рынок, чтобы купить оставшееся из одежды, которую
я должна носить, пока нахожусь здесь. Одна из работ, которая есть у
детей-беженцев здесь (и во всем мире), – собирать мусор и пытаться
найти полезные вещи.

Мы останавливаемся на красный свет. Мальчик лет шести стучит в
мое окно. Он показывает мне ампутированную руку. Мне сказали,
чтобы я не давала деньги тем, кто попрошайничает. По возможности
вместо этого давала еду. Многих детей отправляют попрошайничать
родители.

Каждый вечер примерно половина пакистанцев ложатся спать
голодными.

Этот ребенок смотрит мне в глаза. Он всего лишь маленький
мальчик. Я даю ему что-то через окно. На следующем светофоре к
нашему автомобилю подходит пожилой мужчина на костылях.
Очень жарко и многолюдно. Я не знаю, как люди работают на улице
целый день, а кажется, все они работают очень усердно.

В этой невыносимой жаре мне трудно представить, как можно быть
без воды, но из-за засухи, которая последние четыре года
продолжается здесь и в соседних районах, доступ многих людей к воде
ограничен или отсутствует совсем.

В Пакистане очень декоративная культура. Автобусы удивляют
искусными яркими деталями. К ним прикреплены картины и
металлические скульптуры. Одежда более яркая, чем я могла себе
представить, хотя они очень скромны и прикрывают большую часть
тела.

Первое место, куда мы зашли, – обувной магазин.
Обувь сделана вручную, и я не уверена, какая на левую, а какая на
правую ногу. Некоторая обувь выглядит так, словно взята прямо из
Аладдина, с золотыми и серебряными носками, смотрящими вверх.
Мы возвращаемся, я принимаю душ и пытаюсь вздремнуть. Но я не
могу спать. Я пытаюсь позвонить домой. Никто не отвечает.

Я узнала, что ни одна страна в мире не хочет помогать Афганистану
из-за Талибана и очень сложно передать что-либо невинным, которые
находятся в такой отчаянной нужде, минуя Талибан. Не считая
потребности в еде и воде, есть противопехотные мины, которые надо
обезвредить. Страдает так много невинных людей.

Я познакомилась с Аббасом Сарфразом Ханом, министром,
занимающимся делами беженцев.

Я не знала, где сесть. Должна я покрыть голову или нет? Я слышала,
что он европеизированный человек. Он учился в колледже в Бостоне.
Он также жил в Лондоне. Он предлагает мне напиток. Я говорю: «Нет,
спасибо». Монсеррат (сотрудник УВКБ) шепчет мне: «Попроси чтонибудь, например, зеленый чай».

Министр говорит о:
• поколении без образования,
• недостатке информации на Западе,
• нехватке финансирования.

Уходя, я испытала облегчение, когда он протянул руку, чтобы пожать
мою. Не уверена, правильно ли это было.

Как американка, я думаю, что когда росла, меня не учили серьезно
думать о том, что находится за пределами моей родной страны, ценить
и узнавать другие культуры. Америка не одинока в этом – многие
страны не обращают внимание своих студентов или своего народа на
другие культуры.

12.30

Мы едем посетить приют для пакистанских и афганских женщин.
Это также место, куда они могут прийти, чтобы получить
консультацию о домашнем насилии.

Палатки – всего лишь шесты с натянутой на них тканью (некоторые
участки используются для всех бедных, не только беженцев). В приюте
меня привели в комнату, полную женщин. Все с покрытыми головами
и босиком.

Мы посещаем Sach, женскую группу, цель которой – бороться за
измененения. Sach в переводе с урду одначает «правда». Уже 100
женщин прошли обучение в Sach. Каждая из них начала маленький
бизнес на воскресных рынках.

Я спрашиваю афганских женщин: «Вы бы хотели вернуться в
Афганистан?»

Ответ одной женщины: «Мы хотим находиться там, где мы можем
быть в безопасности и свободными. Вы говорите нам об этом».
Другая женщина протягивает мне фотографию. «Это мой сын,
которого убили талибы».

Вперед выходит женщина с дрожащим голосом и полными слез
глазами. Ее имя, как и обещалось, хранится в тайне. Она боится за
свою безопасность. Ее брат инвалид и больше не может работать и
содержать семью из-за того, что его сильно избили талибы.

Другая женщина показала мне документ, и мне объяснили, что это
был счет за четыре ружья. Это был налог, который она должна была
заплатить для поддержки военных расходов. Ей пришлось продать все,
что у нее было, чтобы заплатить Талибану, но этого все равно не было
достаточно для покупки четырех ружий.

Женщина, которая была врачом, сказала, что однажды ночью талибы
пришли в ее дом. Она убежала к соседям, но ее отца арестовали и
посадили в тюрьму. Она одна. Она не знает, жив ли еще ее отец. Она
также приняла христианство, и это еще одна причина того, чтобы
бояться Талибана. Если это выяснится, она будет приговорена к
смерти. За ней до сих пор охотятся. Ей приходится часто переезжать,
чтобы ее не нашли. Хотя она в Пакистане, ей до сих пор грозит
опасность быть убитой. Сотрудник УВКБ хочет знать, почему она не
пришла в офис УВКБ. Они очень хотят поддерживать с ней связь.
Я узнала, что ни одна страна в мире не хочет помогать
Афганистану из-за Талибана и очень сложно передать что-либо
невинным, которые находятся в такой отчаянной нужде, минуя
Талибан.

В комнату приглашают мужчину. Он хочет поделиться своей
историей. Он привел в этот центр свою жену и детей, потому что они
голодают. Мужчина тоже сильно дрожит, когда говорит. У него
приятные глаза. К сожалению, белки ярко-желтые. Талибы сильно
избили его. Его ноги частично потеряли чувствительность, а почки
сильно повреждены.

Городские беженцы

Мы едем в трущобы рядом с автостанцией и фруктовым рынком.
Здесь живут бедные люди, они могут жить за счет выброшенной (часто
испорченной) еды.

Это очень печальный район, где широко распространена
коммерческая сексуальная эксплуатация детей. Мне сказали, что дети
продают свои тела за сумму, эквивалентную пяти центам.
Sach работает здесь, чтобы помочь детям. Многим из них всего по
шесть лет. Они вовлечены в проституцию и подвергаются другому
насилию.

Здесь есть и другие программы, пытающиеся информировать о
правах ребенка.

Женщина говорит мне, что у многих матерей от шести до
двенадцати детей, зарабатывающих проституцией. Эти родители
отчаялись. У этих детей нет школьного обучения, нет детства, нет
защиты.

Я вышла прогуляться. Между маленькими глинобитными домами
грязные тропинки.

Я увидела девочку лет четырех, которая несла на голове большую
груду дров. Очень многие другие маленькие девочки носят своих
младших братьев и сестер на бедрах. Я замечаю, что у некоторых
девочек явные кожные заболевания. Я прохожу мимо классной
комнаты, в которой не горит свет. Во всей этой глинобитной деревне
нет электричества.

Здесь никому не разрешается даже говорить о СПИДе. СПИД –
запретная тема. Различные организации пытаются распространить
информацию о СПИДе и ввести сексуальное образование.

Реабилитационный и учебный центр Sach
Сюда приходят женщины, которые будут переселены. Кто-то
говорит, что они счастливицы. Их выбрали из-за сильной сексуальной
эксплуатации и потому, что у них нет мужей.

Они получают круглосуточное медицинское обслуживание. Центр
охраняет Brinks Security.

Женщины, занимающиеся этой программой, очень сильные. В них
бросали камни, когда они предложили построить школу. Комнаты
очень маленькие. Там в одной маленькой кровати могут спать два или
три ребенка с матерью.

Одна из женщин, с которыми я познакомилась, получает
психиатрическую помощь. Она была изнасилована и жестоко избита
талибами. Она многого не помнит. У нее трое детей.
Я замечаю плакат на стене, рассказывающий о секс-торговле
пропавшими женщинами и детьми.

74 МИЛЛИОНА ЖЕНЩИН
ПРОПАДАЮТ В ЮЖНОЙ АЗИИ
ИНДИЯ – ПАКИСТАН – ФИЛИППИНЫ

Еще один постер родственной камбоджийской организации говорит:
ЖЕНЩИНАМ НЕ МЕСТО В КЛЕТКАХ

Восемьдесят процентов находящихся в заключении женщин были
посажены за преступления, связанные с бедностью.
Девяносто процентов коренных и восемьдесят два процента всех
женщин, находящихся в заключении, пережили инцест, изнасилование
или физическое насилие.

Это написано на доске:
ЕСЛИ КАЖДЫЙ ИЗ НАС СДЕЛАЕТ НЕМНОГО,
МЫ СДЕЛАЕМ МНОГОЕ

Некоторые из этих семей будут переселены в США, но мы должны
снизить их ожидания до того, как они попытаются начать новую
жизнь. Я смотрю на лица маленьких детей. Гостеприимно ли их
примут? Или будут осыпать бранью? Если вы или я увидим их через
месяц на улице в США, попробуем ли мы хотя бы представить или
понять, через что им, возможно, пришлось пройти?

19.00

Мы ужинали в доме Монсеррата. Было около пятнадцати человек из
УВКБ, американского посольства, министерства Пакистана и женщина
из Би-Би-Си. Я все еще удивляюсь, ужиная вот так. Это всегда
вдохновляет. Все весь вечер говорят о глобальных проблемах,
гуманитарных нуждах и подобном. Они делятся информацией,
обсуждают решения и планируют способы совместной работы. Эти
люди из разных частей мира собрались вместе с единым желанием –
помочь нуждающимся, помочь прекратить страдания. Были тяжелые
моменты и моменты смеха. Иногда я начинаю бояться, когда все
говорят о политике, но не в этот раз. В этот вечер я узнала, что
наблюдения и чувства человека, который пытается понять, тоже очень
важны. Я также осознала, пока говорила, что узнала больше, чем
думала. Но разобраться во всем никто бы не смог.

  • Что иногда к людям не относятся как к равным.
  • Что люди ложатся спать голодными.
  • Что миллионы людей сталкиваются с преследованием,
    нарушением прав человека и войной.

Никто не может понять смысл этого, потому что в этом нет смысла.

Вторник, 21 августа. 6.00

По дороге в лагерь Ялозай

Мне говорят, что я могу присоединиться к американской делегации.
Я спросила, почему они туда едут. Мне ответили, что им необходимо
увидеть это своими глазами, чтобы принять решение, что нужно
сделать или что можно продолжить.

Мне также сказали, что, скорей всего, придется решать, переселять
или нет большее количество людей в США. Сегодня разрешают
переселяться 1000 человек в год. Возможно, это число удвоят – по
крайней мере, есть надежда. Я знаю, что многие люди в моей стране
могут думать, что 1000 человек – это слишком много, хотя это на
самом деле ничто, учитывая, что в опасности находятся миллионы
людей.

Каково решение?
Куда должны отправиться эти люди?
Решение всегда одно: в их доме, в стране, где они родились, должен
быть мир. Иногда это кажется невозможным. Пакистан и Иран – очень
бедные страны, где миллионы беженцев живут уже двадцать лет.
Мне объяснили, что для того, чтобы помочь большему числу людей,
необходимы две вещи.

  1. Количество людей, разрешенное в принимающих странах, должно
    быть увеличено.
  2. Сотрудникам нужны финансирование, помощь и рабочие руки для
    того, чтобы действовать и справляться с двойной нагрузкой.

За окном я вижу мечети (мусульманские храмы). Они стоят среди
руин, самодельных палаток и глинобитных зданий.

Буйволы и коровы на обочине дороги толстые по сравнению с теми,
которых я видела в других странах.

По улицам ездят раскрашенные автобусы. Одежда на мужчинах и
женщинах отличается от той, что я себе представляла. В ней есть чтото элегантное. Некоторая одежда очень ярких цветов, с маленькими
зеркалами и вышивкой. Но некоторая кажется униформой.
Женщина говорит мне, что у многих матерей от шести до
двенадцати детей, зарабатывающих проституцией.

Дороги ровные. Мне сказали, что инфраструктура хорошая. Мы
едем рядом с запряженными лошадьми телегами. Лошади кажутся
маленькими и худыми. Интересно, возмутились бы борцы за права
животных или, может быть, просто расстроились. Странно, но иногда
кажется, что некоторые люди больше беспокоятся о животных, чем о
живущих по соседству бедных семьях.

Я пишу это, сидя в одиночестве в автомобиле. Другие едут позади во
втором грузовике УВКБ. Полиция остановила нас и сказала, что мы
превысили скорость, но знаков ограничения скорости нет, а все
проезжающие мимо нас автомобили едут намного быстрее.

Здесь полиция не едет за тобой, чтобы остановить. Они стоят на
обочине дороги и делают знак, чтобы ты остановился. Я не хотела
писать, пока они разговаривали с водителями у автомобиля. Другие
полицейские смотрели на нас. Не знаю, что они хотели. Напугать нас?
Или попробовать получить с нас деньги? Разговор был долгим,
агрессивным и, кажется, бесплодным. Через двадцать минут мы снова
ехали по дороге.

Когда мы подъехали ближе к лагерю беженцев Шамшату, то многие
афганские женщины были полностью закрыты, оставались только
небольшие разрезы вокруг глаз, чтобы они могли видеть.

Мы останавливаемся у маленького рынка в «маленьком Кабуле»
(кусочке Афганистана). Предприимчивые люди торгуют здесь уже
двадцать лет.

В этих людях есть что-то волшебное. Мне также кажется, что я
перенеслась в прошлое. Это напоминает библейские времена, только с
пыльными штабелями стеклянных бутылок и грузовиками с
современными колесами и гудками.

Лагерь Ялозай. Брифинг

УВКБ организовало и финансирует этот лагерь.
Здесь находится организация Médecins Sans Frontières – «Врачи без
границ», – чтобы обеспечить медицинское обслуживание.
Католическая служба помощи (CRS), неправительственная
организация (НПО), также находится здесь, чтобы помогать в
обеспечении медицинского обслуживания и санитарного оснащения
(более 1000 вычищенных выгребных ям). Они также раздают
шерстяные и стеганые одеяла и матрасы беженцам.
Существует две основные причины того, что афганцы становятся
беженцами:

  1. В Северном Афганистане идет война между Талибаном и
    Северным альянсом.
  2. Трехлетняя засуха.

Мы едем через лагерь к тому месту на его территории, где выйдем
из автомобиля и, надеюсь, поговорим с людьми.

Мы проезжаем мимо нескольких мальчиков. Они улыбаются и
машут нашим грузовикам. Здесь все знают ООН (организация
присутствует здесь более двадцати лет).

Многие женщины полностью закутаны. Они могут видеть тебя, но
ты не можешь видеть их. Закрыты даже маленькие девочки. Все, кроме
глаз. Это заставляет меня тут же обратить внимание на их взгляды.
Многие из них кажутся любопытными, но некоторые просто
испуганными. Меня пугают эти люди, даже дети. Они – решительно
выживающие люди с сильной верой.

Мы проезжаем мимо маленьких глинобитных домов, которым на
вид лет десять-пятнадцать.

Вдруг появляется море палаток (от тканевых до брезентовых и
пластиковых).

Я думаю о цыганах.

Весь этот район невероятно жаркий и очень пыльный. Почти негде
укрыться от солнца. Сюда приходится пригонять автоцистерны с
водой. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) находится
здесь, чтобы помогать. 18 июля было много смертей из-за жары (52
градуса по Цельсию) и обезвоживания.

У стоящего в очереди маленького мальчика багровые точки и
струпья на лице. Сегодня день вакцинации от полиомиелита. Многие
дети ждут в палатках. Вдоль боковой стены большой палатки стоят
старые армейские койки, облепленные мухами. В этом районе местные
клиники могут сделать немного. У них нет возможности оказывать
серьезную медицинскую помощь. Но центр здоровья открыт
круглосуточно.

«Водоснабжение улучшилось. Стало меньше случаев диареи и
дизентерии. Также есть контроль туберкулеза. Но даже если кажется,
что что-то под контролем, постоянно есть вновь прибывшие».
Проблемой было паразитарное заболевание под названием
лейшманиоз. Они получили лекарство из Женевы.

Медицинская клиника существует на территории лагеря девять
месяцев, но только в прошлом месяце они получили электрогенератор.
Были введены формы контроля рождаемости (планирования семьи).
В городских районах контроль рождаемости практически невозможен.
Так что замечательно, что они смогли предложить это людям в лагере.
Я познакомилась с ребенком, чья мать сказала мне, что ему четыре
года, но по росту он был как младенец. Глядя в его лицо, я могла
понять, что это мальчик. Черты лица не были младенческими. Он был
таким из-за длительного недоедания. Клиника включила его в
программу. Я огляделась и увидела очень много детей, нуждающихся в
контроле.

Час спустя я снова была в автомобиле. Те же люди, которые
собрались вокруг нас, пока мы ходили по лагерю, теперь смотрят, как
мы уезжаем. Очень много больных детей. Мы отъезжаем, и я вижу
мальчика лет пяти с гнойниками на лице – четыре из них размером с
мяч для гольфа. Врач, который собирался ехать с нами в следующий
район, остался здесь, чтобы немедленно оперировать мальчика.
Пакистанское правительство не разрешает строить здесь какие-либо
капитальные сооружения. Они сказали, что пресытились совместным
выполнением обязательств. Я посещаю школу. Дети выкрикивают
алфавит. Все они – мальчики. Девочки сидят на циновках отдельно от
мальчиков. Девочки выкрикивают числа.

Многие дети кашляют. Я вижу, что у многих тепловая сыпь. Я
знакомлюсь с девочкой в старом розовом выцветшем порванном
платье. Мне переводят ее слова. Она говорит с мудростью
сорокалетней женщины.

«Они разбомбили мой дом. Они напали на мой дом с ружьями и
бомбами. Они отрезали ноги моему дяде и убили двух двоюродных
братьев».

Я догадываюсь, что это о талибах, но не спрашиваю. Вместо этого я
спрашиваю, что она хочет. Что ей нужно?

«Я хочу мира. Я хочу вернуться в Афганистан. Я хочу домой».
Я спрашиваю, сколько она находится здесь.
«Девять месяцев, живу в пластиковой палатке».
Меня отвели в пункт проверки для получения регистрации. Я
увидела множество детей, лежавших на земле и пытавшихся найти
тень. Мужчины в беретах с большими винтовками охраняли этот
район. Мы находимся в приграничной провинции, прямо на границе
Афганистана и Пакистана. Я знакомлюсь с очень приятной ирландкой,
юристом, которая занимается беженцами и сотрудничает с УВКБ.
Во время нашего брифинга входит женщина. Она потеряла свою
идентификационную карточку. Единственный документ,
удостоверяющий ее личность, – продуктовая карточка. У нее нет
фамилии. Мне сказали, что УВКБ постарается собрать другую
информацию, чтобы помочь ей получить новую идентификационную
карточку. К настоящему моменту регистрация идет третью неделю.
Это очень хорошо организованная программа. Они смогли проверить
более 7000 семей, всего около 42 000 человек. Всех беженцев
спрашивают, предпочли бы они вариант репатриации. Если да, то им
помогут вернуться в Афганистан, а также предоставят 150
килограммов пшеницы и деньги, эквивалентные примерно 90
американским долларам.

Но я не понимаю варианта репатриации, когда все еще есть страх
перед Талибаном, война на севере и земля, покрытая
противопехотными минами. Афганистан – одна из двух наиболее
заминированных стран в мире.

Сейчас я в комнате, где опрашивают женщину. Она отчаянно хочет
вернуться обратно в Афганистан, куда решили вернуться ее
родственники. Она знает, что это зона военных действий, но все же
говорит: «Что я буду делать здесь одна?»

Она поднимает чадру. Я понимаю, что это нормально, потому что
она в обществе женщин.

Из 7000 семей, проверенных за последние три недели, всего шесть
семей выбрали возвращение в Афганистан.

Вновь прибывших проверяют ежедневно. Если их признают
беженцами, то они будут отправлены в следующий лагерь. Этот лагерь,
лагерь беженцев Шамшату, был организован в 1998 году. Данный
лагерь начался с 300 семей, а теперь здесь живут 3000 семей.
На обратном пути к сотрудникам подошел ребенок без
сопровождающих. Ему было около десяти лет, и он сказал, что у него
есть младшие сестра и брат. В Новом Ялозае очень велико количество
вдов и сирот.

Здесь очень жарко. Я хочу снять свою одежду. Мне предложили
маленькую картонную чашку воды. Я не прошу больше. Мы
проезжаем мимо небольшой группы из примерно восьмидесяти
человек, которые собрались нас проводить. Их лица красные от жары.
Shelter Now International (SNI)

Это та самая НПО, двадцать четыре сотрудника которой были
схвачены по обвинению в проповедовании христианства: шестнадцать
местных афганцев и восемь международных гуманитарных
работников.

SNI организовала здесь кухню.
Я увидела медицинский центр, центр занятости и центр
распределения продовольствия. Здесь также есть детские группы, где
дети учат детей.

Я познакомилась с Питером, сотрудником этого лагеря для
беженцев. Он знакомит меня с мальчиками и девочками.
Я также знакомлюсь с Шайфуллахом, десятилетним мальчиком с
красивым лицом. Оно чистое и доброе. Я задаю ему несколько
вопросов.

– Ты учишь своих братьев и сестер?
– Да, семья – в первую очередь.
– Ты хочешь сказать что-нибудь миру?
Перед тем как ответить, он хихикает и прячет свою улыбку, он
стесняется ответить. Потом он поднял глаза и сказал: «Мир в
Афганистане».

Сегодня в лагере находятся сотрудники Всемирной
продовольственной программы (WFP), они раздают муку, чечевицу и
растительное масло. Беженцы получают это раз в месяц. Я в
медицинской комнате – простом медпункте лагеря.
Дни вакцинации от полиомиелита – с 21-го по 23-е число для всех
детей до пяти лет. Сегодня работают три команды. Здесь пять простых
медпунктов, все финансируются УВКБ. Вакцины предоставляет
ЮНИСЕФ.

Центр профессионального обучения
Предлагается профессиональное обучение, в основном для
инвалидов. Над каждой палаткой вывески: работа с камнем,
изготовление ковров, сапожное дело и жестяные работы.
Два ребенка учатся сапожному делу. Их отец потерял руку,
наткнувшись на противопехотную мину, так что детям надо научиться
ремеслу, чтобы содержать семью.

Я хочу купить пару туфель, но они настаивают на том, чтобы я взяла
их бесплатно. Потом я спрашиваю: «Сколько будет стоить пара для
моего мужа?» Я хочу купить у них что-нибудь. Мне отвечают: «Здесь
между нами нет денежного обмена. Мы пропагандируем добрую волю
и гуманитарные деяния. Это и есть оплата».

Эти программы финансируются УВКБ через «Джамаллудин Афган»
(известную афганскую неправительственную организацию).
Продолжительность учебных курсов – шесть месяцев для каждого
человека.

Затем мы встречаемся с женщинами и детьми в общественном
центре. Мужчинам, которые приехали с нами, не разрешается войти в
комнату.

Молодежный клуб и комитет социальной защиты женщин
Внутри.

«Asalaamu alaykum». Я очень счастлива, что вижу их. Улыбки.
Женщины называют меня «Анджелина Биби» (Биби – вежливое
обращение к женщине).

Они обсуждают семейное насилие и говорят о том, как с ним
бороться. Они узнают о своих правах человека.

Год назад они жили в пластиковых палатках и у них было больше
проблем, чем сегодня. Сейчас дела идут намного лучше. Они
построили маленькие глинобитные дома. Они шутят. Они беспокоятся,
потому что распределение продовольствия иногда задерживается. «Мы
начинаем отчаиваться, потому что у нас большие семьи».

Я познакомилась с двумя молодыми матерями с младенцами. Один
ребенок был умственно отсталый. Другой был болен. Как и
большинство матерей во всем мире, они очень любят своих детей.
Здесь, когда все это происходит, они волнуются за свои семьи. Они
боятся.

У больной малышки зудящая сыпь. У нее большие карие глаза. Она,
не отрываясь, смотрит на меня. Ее мама ставит ее на ножки и
показывает мне нарывы от жары на спине.

Мне рассказали о шестилетней девочке, которая была изнасилована,
задушена, а потом выброшена в выгребную яму. Ее мать не хотела
рассказывать об этом полиции из-за страха проблем в будущем. Я
спросила у этой женщины, не хочет ли она сказать мне что-нибудь,
чтобы я озвучила это в Америке.

«Мы хотим мира в Афганистане».

Еще одна женщина, с которой я познакомилась, сказала мне, что ее
муж умер от теплового удара. Она говорит очень напористо, глядя на
меня. Мне переводят ее слова. «Что бы вы делали, если бы это
случилось с вами? Что бы вы делали? Наша жизнь закончена. Она
ушла. У наших детей нет будущего, но наши дети должны иметь
будущее».

Слыша это, я не могу сдержать слезы. Потом она попросила меня
«помнить, пожалуйста, о нас и наших семьях».

Я перехожу к группе девушек. Четыре девушки дарят мне
украшенную бусиной булавку, ленту для волос и вышивку. Это
традиционный способ приветствовать гостя. Это афганская культура.
В этом лагере, как и в других, очень жарко. Электричества нет.
Охрана не очень хорошая.

Эти девушки не посещают курсы профессионального обучения, они
получают только основные навыки, которым женщины учат друг
друга.

Они хотят знать больше. Они жаждут знать больше, но в основном
просто сидят и вышивают, и шьют, и делают украшения (бесплатно).
Они хотят получить работу, тогда они смогут купить больше еды для
своих семей. Они хотят чувствовать, что работают и делают жизнь
лучше.

Но есть то, что важнее распределения продовольствия, жилищных
программ, профессионального обучения и заботы о детях, – защита.
УВКБ обеспечивает им ту защиту, в которой они нуждаются.
Финансирование должно быть увеличено, а информированность
должна быть выше.

15.00

Мы регистрируемся в местном отеле. Г-н Ахмад, мой сотрудник
охраны (вооруженный), настоял на том, чтобы он вошел в мой номер
первым и проверил его. Он внимательно все осматривает, а также
выглядывает в окно. «Все в порядке».
Г-н Ахмад со мной со времени моего прибытия. Он держится на
вежливом расстоянии большую часть времени, если только нет
необходимости в защите. Я не знаю или не понимаю, что он видит,
когда оглядывает место, в котором мы находимся. Вчера посреди
рынка он неожиданно поторопил меня обратно к автомобилю. Я так и
не спросила, почему. Я не задаю ему вопросов. Я знаю, что многого не
понимаю здесь. Как чужак, я слепа.

«Если кто-то постучит в вашу дверь, не отвечайте. Позовите меня. Я
в номере прямо напротив вашего».

Мы поужинали с местными сотрудниками УВКБ. Мужчина в форме
с оружием открыл дверь. Все сняли обувь, прежде чем войти в
комнату. Мы сидели на подушках.

Несмотря на маленький кондиционер и дополнительный
вентилятор, было очень жарко. Мне говорят, что этот день – не самый
жаркий. Но часто мне кажется, что я потеряю сознание. Легко понять
те смерти, что вызваны жарой.

Зимой (в пластиковых палатках) многие, особенно дети, замерзают
ночью до смерти. А в жаркие дни палатки становятся раскаленными
печами. Это слишком ужасно, чтобы об этом думать.

Среда, 22 августа

Этим утром подъем в 6.30.

Первая остановка – офис УВКБ в Пешаваре, где был брифинг, на
котором я узнала, что две трети беженцев находятся здесь двадцать
лет.

В одном из больших лагерей этого района 30 июня было назначено
днем выселения для многих беженцев.

Теперь, после переговоров с УВКБ, пакистанское правительство
разрешило им остаться до 30 сентября. После двадцати лет и
миллионов беженцев, находящихся в их границах, они хотят
избавиться от них, даже если выселение (как мы знаем) означает
талибанские противопехотные мины.

Отвести время для проверки. Постараться спасти от департации как
можно больше беженцев и найти для них место.

Я замечаю большие стопки бумаг, каждая с черно-белой
фотографией размером как на паспорт.

Эти девушки не посещают курсы профессионального
обучения, они получают только основные навыки, которым
женщины учат друг друга.

Рой Херрманн показывает мне офис. Меня приводят в разные
комнаты. Раннее утро, но все очень заняты работой, и я не хочу
отнимать у них ни минуты времени. Предполагается, что в 16.00 мы
должны вылететь в Кветту, но нам сказали, что это будет зависеть от
погоды. Если пойдет дождь, мы, скорее всего, не улетим.

Офис скромный. Комнаты полны документов и книг. Есть вентиляторы, но в помещении все равно жарко. Ежедневно подают сто обращений, но рассмотреть можно только четыре или пять в день. Здесь нужна помощь. Они страдают от сокращения штата и уменьшения финансирования УВКБ.

Центр для беспризорных детей и нищенок

В этом центре больше беженцев из городских районов.
УВКБ может заниматься только беженцами, живущими в лагерях.
Так что в городских районах нет правительственной поддержки. В
городских районах помощь оказывается НПО и местными жителями.
УВКБ поддерживает несколько НПО.

Я вижу двадцать детей на полу, мальчиков и девочек, перемешанных
в разных рядах. Это неофициальная школа.

Есть еще одна комната, где проходит урок языка и дети учат дари.
Переводчик мне сказал: «Они хотят спеть для вас приветственную
песню».

Эти дети так бедны, но они улыбаются и поют. Их лица очень
серьезны, они сосредоточены на песнях.

У некоторых детей большие, заметные шрамы. Все они скучают по
Афганистану и хотят вернуться.

Когда дети пришли сюда, они страдали от недоедания, от большого
недостатка витаминов. Там были четырнадцатилетние мальчики,
которые выглядели намного младше. Они учатся ткать ковры и паять.
Они также хотят быть граверами и врачами.

Учитель говорит: «У них большие надежды».

Лагерь Насир Баг

Эти люди вскоре будут вынуждены отсюда уехать. УВКБ договорилось о времени для проверки, чтобы определить самых незащищенных до того, как они будут выселены.

Эта община будет полностью дестабилизирована. Беженцы в центре проверки (их более ста) ждут снаружи. Они понимают ситуацию и начинают беспокоиться. Я вхожу с опущенным взглядом не потому, что чувствую страх или неудобство как женщина, а потому, что чувствую беспомощность и
стыд. Многие женщины хотят, чтобы в комнате для опроса присутствовали только женщины. Кажется, они отчаянно хотят быть зарегистрированными со своими группами и оказаться с ними в одном конвое. Они хотят быть вместе, если им придется переезжать в новый район.

Никто не хочет остаться предоставленным самому себе. Школа в лагере
Здесь сегодня нет детей. Я познакомилась с четырьмя учителями,
одним мужчиной и тремя женщинами. Одна из женщин держала
младенца. Она восемь лет работает здесь учителем. В этом лагере
была проведена очень большая работа в течение многих лет, чтобы он
стал общиной, хотя и скромной.

На стенах карты для детей. В этой школе всего двадцать учителей.
3000 учеников (1000 мальчиков и 2000 девочек). Это одна из самых
больших школ для афганских девочек-беженок.

Я спрашиваю, что они думают о сентябре (в этом месяце большая
часть их лагеря должна быть снесена). Они говорят, что лучше всего,
если школа будет работать до последнего дня. Они останутся так
долго, сколько смогут. Они надеются со временем организовать
«передвижные школы», которые сможет посещать бÓльшая часть
беженцев после переселения. Комната, в которой мы сейчас сидим,
находится в районе, который будет снесен.

Затем я посетила небольшой дом дневного пребывания в лагере.
Эти женщины не хотят возвращаться в Афганистан. Там им не
разрешат учиться. Работа для женщин тоже запрещена. Больше всего
они боятся Талибана, боятся за свои семьи.

Я стою в стороне и смотрю. Как я могу говорить что-то этим людям?
Я ничего не знаю о голоде и войне. В углу я вижу двух маленьких
детей, ткущих ковер. Мать объясняет, что дома они бы ходили в
детский сад. Вы можете себе представить, что такое быть родителем,
который вынужден заставлять своих маленьких детей работать? Они
видят, как их дети заболевают в этих лагерях от большого количества
грязи. У них аллергия и сильный кашель.

Они хотят, чтобы мы знали, что они очень благодарны пакистанскому правительству за его гостеприимство. Я познакомилась с еще одной женщиной, у нее четверо маленьких детей. Она работает в
медицинском центре за 40 долларов в месяц. Она не хочет
возвращаться в Афганистан. Там ей больше не разрешат работать.
Женщины пригласили нас остаться на обед. Если мы примем
предложение, мы отнимем у них часть и так ограниченного рациона.
Мы сказали: «Спасибо, но у нас график, к сожалению, у нас нет
времени на обед». Когда мы медленно уезжали, несколько детей
собралось вокруг автомобиля.

Они машут и говорят: «Пока-пока!»

Одна малышка стирает пыль со стекла, чтобы заглянуть внутрь. Она
улыбается мне. Я кладу свою ладонь на стекло. Она кладет свою
напротив моей, палец к пальцу.

Я чувствую, что должна бы им что-нибудь дать, но у меня нет
ничего в достаточном количестве, чтобы дать им всем. У меня три
браслета и шаль, но когда я думаю об этом, то понимаю, что они не
ждут и не хотят, чтобы я им что-то дала. Они просто счастливы
увидеть нового посетителя – кого-то, кто улыбается им, кто хочет
немного поиграть.

Когда мы уезжаем, дети бегут рядом с автомобилем, бегут босиком по грязи и камням. Одна девочка падает. Я оглядываюсь. С ней все хорошо. Мальчик помогает ей. Она улыбается. Мы проезжаем район, который уже в процессе сноса. Все окна, двери и доски сняты. На настоящий момент 1042 семьи были репатриированы из этого лагеря.

Было оказано большое давление. Некоторые были вынуждены вернуться на родину. В этом районе бедные пакистанцы получат выгоду, когда эта земля, которой они поделились, будет им возвращена. Более двадцати лет они разделяли этот район, свой дом с беженцами. Международное сообщество не должно ждать от них, что они и дальше будут нести такую ношу. Это очень сложная ситуация, но, проще говоря, и беженцы, и принимающие страны затронуты войной.

Беженцы очень благодарны принимающим странам. Я думаю, мы должны не только помогать без проблем воплощать программы для беженцев, но и быть благодарными принимающим странам, учитывать интересы всех людей, живущих там, и демонстрировать искреннюю признательность им и их правительству.

Но если говорить о Пакистане, ситуация сложная. Многие пакистанцы чувствуют свою ответственность, так как Талибан появился здесь. Мужчина говорит мне: «Это как растить аллигатора, который вырастет и съест тебя».
Мы останавливаемся у кладбища лагеря для беженцев. Кажется, что
оно тянется на километры. Есть новые могилы. Мне говорят, что они в
основном детские.

Многие семьи бежали в Пакистан, неся с собой мертвые тела, чтобы похоронить их здесь. Разговаривая с семьями, я спрашиваю, насколько
трудно было услышать новость о принудительной репатриации. Эти
люди построили новую жизнь, а теперь они должны сломать ее, переехать и начать все сначала. У них нет слов. Одна женщина начинает плакать.

Мне говорят, что это так же тяжело и для сотрудников УВКБ. Они часто вынуждены сменяться и не оставаться в одном месте слишком долго. Часто эмоционально тяжело оставаться объективным.

Sayyed Jamalludin

Это Центр афганской благотворительной организации, финансируемый УВКБ, для профессионального обучения. Они помогают обучать примерно 400 беженцев в год. Как только мы вошли на территорию, мимо прошел мужчина, передвигавшийся на всех четырех конечностях. На руках у него была обувь. У него были тяжелые осложнения после полиомиелита. Самыми незащищенными являются люди с ограниченными возможностями.
Я не знаю, как они работают на невероятной жаре. Большинство
людей либо с ампутированными конечностями, либо парализованы (и
мужчины, и женщины). Здесь люди усердно трудятся, и то, что они делают, просто потрясает. Помимо передвижных книжных шкафов, они делают обувь, оконные рамы и даже кухонные плиты.

Мы немного побыли там, и нам предложили место в тени и газированную воду – пепси в стеклянных бутылках из пыльного ящика. Было очень щедро с их стороны предложить нам пепси. Мы пьем, стараясь не потерять ни капли. Мы посещаем класс с двенадцатилетними мальчиками, которые неграмотны, но теперь учатся читать. Затем мы видим целый класс девочек, практикующихся в чтении. Замечательно видеть, что эти дети получили доступ к образованию. Одна женщина сказала нам: «Господь благословит вас за вашу помощь. Без нее у нас были бы связаны руки». Эти женщины такие сильные. Их глаза улыбаются через чадру.

Хаджи, мужчина, который показывает нам центр, сказал: «Спасибо, и благослови вас господь за то, что вы оставили свою комфортную жизнь, чтобы посетить нас и провести с нами время». Когда мы уезжаем, я замечаю другие группы женщин, полностью закрытых. Закрывающая все тело и всю голову одежда, с несколькими крошечными отверстиями перед глазами. Она называется бурка.

В Иране она черная. В Пакистане обычно белая. В Афганистане обычно синяя. Никто не может смотреть друг другу в глаза. Дети не могут видеть выражения лиц своих матерей. Никакой индивидуальности. Никакого «я». И очень жарко. Я купила бурку и попробовала надеть. Мне показалось, что я в клетке. Они ужасны.

Четверг, 23 августа

Этим утром подъем в 6.30.

За кофе я поговорила с Юсуфом о разочарованиях, недостатке финансирования и сокращении программ. Мы также обсуждаем то, как печально, что у многих неправильное представление о беженцах и как мало они хотят их видеть в своих обществах. Нам надо изменить восприятие беженцев. Они заслуживают уважения. Мы должны открыть свои глаза удивительному разнообразию этого мира.

Брифинг в Кветте

Здесь пятнадцать сотрудников, четверо из них зарубежные. Вероника из Нигерии. Мы ходили по комнате, знакомились и объясняли, что мы делаем.
Шесть месяцев назад я начала ездить с УВКБ и узнавать о беженцах, людях, живущих в «горе от рук человеческих». Я рассказываю им, какие страны посетила: Афганистан, СьерраЛеоне, Камбоджу. Я оглядываю эту комнату, полную уставших лиц. Женщина говорит: «Мы все делаем все, что можем». Она из Африки и помогает здесь уже почти год. Одна из женщин среди нас, Серена, работает в этом офисе с 1983 года. Для меня большая честь быть знакомой с людьми из УВКБ и работать с ними. Они хорошие люди. Они так отчаянно хотят помочь всем беженцам, но им так не хватает финансирования. С каждым сокращением страдает так много людей. Реальность такова, что жизни зависят от каждого доллара, выделенного УВКБ.

Мы едем один час в лагерь беженцев под названием Нью-Саранан. Во время поездки я вижу верблюдов, причудливо украшенные автобусы, изгороди из колючей проволоки и пыльных людей, свернувшихся в тех немногих местах в тени, которые они смогли найти. Я узнала, что как народ афганцы – земледельцы. Это предприимчивые, привыкшие к тяжелому труду люди. Они живут в глухомани практически без ничего и все же находят способы быть творческими и артистичными. На их маленьком художественном рынке на запряженных осликами тележках стоят их работы, а иногда также фрукты.

Когда я в автомобиле, они тянутся ко мне, чтобы убедиться, что моя дверь закрыта. Я осознаю, что почти нигде не вижу женщин. Мы проезжаем рынок. Я могу видеть новые районы, где живут беженцы, в поле зрения нет никаких жилищ. Также нет тени и нет воды. Я замечаю маленького мальчика с палкой и двумя небольшими козами.

Как выживают эти люди? Я вижу, как мало у них есть для жизни, но они используют все, что у них есть. Все высоко ценится. Я не могу не думать о том, как много я выбрасываю дома и что у меня есть намного больше, чем мне нужно (воды, еды, одежды и так далее). Лагерь для беженцев Нью-Саранан

Все лагеря в Пакистане выглядят совершенно одинаково. Во всех есть:

  • мир, построенный из пыли,
  • грунтовые дороги,
  • глинобитные дома и палатки.

Лагерь длиной от семи до восьми километров. Единственный источник воды находится в семнадцати километрах. Когда я выхожу из автомобиля, повсюду пыль. Я чувствую ее в глазах и в горле. Мы останавливаемся у медицинского центра. Он состоит из очень маленьких комнат со старыми столами и пыльными коврами. Здесь занимаются физиотерапией. Основные заболевания – полиомиелит, костный туберкулез, ожоги, травмы от противопехотных мин, пулевые ранения и травмы. Более половины пациентов – дети до пяти лет.

Есть палата для женщин. Три женщины лежат лицом в пол на старых циновках. У них отказали ноги. Они пытаются поднять и потянуть свои спины, делая упражнения. Снаружи я знакомлюсь с мужчиной-афганцем с белой бородой. Его жена была ослеплена, а два сына убиты. Здесь, в лагере Саранан, нет финансирования для обучения лиц с ограниченными возможностями. Другой мужчина рассказывает мне свою историю. Он потерял руку и глаз. Некоторые люди жалуются и говорят, что УВКБ должно больше помогать беженцам. Сотрудникам тяжело это слышать. Эти люди
просто не понимают ограниченности ресурсов.

Как сказал один из сотрудников: «Люди по всему миру могут жаловаться на нас, а правительства могут критиковать наши программы, но каждый день мы продолжаем сталкиваться лицом к лицу с голодом, больными людьми, которые ждут от нас помощи». Как я могу объяснить это? Может быть, это как группа людей в автомобиле и группа голодающих, раненных на войне людей, стоящих у автомобиля. Несколько человек (УВКБ, сотрудники гуманитарных организаций и т. п.) выходят из автомобиля и отдают все, что у них есть, но этого недостаточно для того, чтобы помочь всем. А потом с
оставшимися голодающими людьми становится трудно взаимодействовать. Некоторые люди вообще не выходят из автомобиля. Они не пытаются решить проблемы, не могут решить проблемы и не хотят, чтобы к ним обращались. Когда что-то кажется слишком невыносимым, многие люди просто не делают ничего.

Мы идем через лагерь. Две женщины делают прививки от полиомиелита. Один младенец плачет. Большинство маленьких детей понимают, и они охотно выступают вперед. Это очень простая прививка: несколько капель в
рот. Но от этого зависит, смогут или нет эти дети пользоваться своими
конечностями в будущем. Без этих агентств люди еще больше страдали
бы от заболеваний, которые можно предотвратить. Ежегодно умирают десять миллионов детей-беженцев в возрасте до пяти лет, большинство – от заболеваний, предупреждаемых вакцинацией, и недоедания.

Мы посетили комнату, где учились молодые женщины. Мужчины, с которыми мы приехали, остались снаружи, а мы вошли. Девушки встают. Они хотят прочесть для нас «Оду образованию». Хочется плакать. Видеть этих молодых женщин, которые так хотят лучшей жизни и возможности учиться.
На доске написаны несколько математических задач, которые я не могу решить.

Нам приносят газированную воду (каждому разную) – это все, что доступно. Я замечаю один из маленьких жестяных шкафчиков для книг на колесах в углу. Я спрашиваю их, кем они хотят быть, когда вырастут. У многих девушек один и тот же ответ – врачом. Одна девушка говорит: «Если мы будем усердно работать, то сможем». Я спрашиваю, что самое трудное в жизни в этом лагере. «Здесь не хватает рабочих мест» (так странно слышать это от такой молодой девушки). «Нам нужна вода. Даже с автоцистернами. До сих пор недостаточно воды».

Я спрашиваю через переводчика: «Вы хотите вернуться в Афганистан?» Они хором отвечают: «Да». Я спрашиваю: «Почему вы не можете вернуться сейчас?» «В нашей стране война». «Там нам не разрешают получать
образование». Входит пожилая женщина. Она говорит: «До Талибана женщины в крупных городах могли получать образование». Она так счастлива видеть классы, как этот, пусть даже они находятся в лагерях беженцев.

Некоторые из этих девушек учат детей помладше. Девушки встают и
приятно улыбаются, когда мы прощаемся с ними. Мы снова выходим в
пыль. Жара невыносима. Мы переходим в набитую битком маленькую
комнату, где учатся несколько женщин постарше. Комната размером примерно пять на два с половиной метра. Стены глинобитные, потолок из веток. Вместо окон – небольшие квадратные отверстия. Эти женщины учатся писать. Женщина показывает мне, что она может написать свое имя. Она очень счастлива. «Теперь я могу написать письмо семье». В окна заглядывает маленький мальчик. У него любопытное лицо. Он смотрит на нас. Я думаю, что, может быть, в этой комнате находится его мать. Женщины говорят, что самая большая польза образования в том, что они могут поделиться знаниями с другими.

Когда упоминается планирование семьи и безопасный секс, они смущаются, улыбаются и смеются. Для них это неловко. Одна из женщин, которая недавно вышла замуж, игриво закрывает свое лицо, когда ее спросили, знает ли она об этих вопросах. Они хотят, чтобы мы их сфотографировали. «Вы можете прислать нам копию? Мы хотим, чтобы наши семьи увидели нас в школе». Было чудесно поговорить с ними. Выйдя наружу, мы несколько минут постояли у теневой стороны стены. Рядом стояли мальчики и несколько сотрудников с винтовками.

Я не могла писать примерно час. Я чувствую тошноту. Мне нужна вода. Может быть, попив, я буду чувствовать себя лучше. Мы едем в следующий район. Мы проезжаем мимо старых брезентовых палаток, но так пыльно, что разглядеть их можно с трудом. Это выглядит как край света, затерянное место. Как люди здесь живут? Проходит еще один час. Мы едем в горах по извилистым дорогам, вокруг ничего, кроме пыли и скал. Мы обгоняем набитый людьми автобус.

Кажется, что кондиционер в нашем грузовике выдувает горячий воздух. Я мечтаю о своем холодильнике и прохладном ветерке, который я чувствую, когда раздвижные двери моей кухни открыты. Знаю, что это может звучать глупо, но это правда. Твой мозг сходит с ума от жары. Мне надо сфокусироваться на чем-то другом. Это поможет мне не чувствовать тошноту.

Я думаю о том, что происходит здесь со всеми этими людьми – так много невыносимой печали. Я чувствую беспомощность. Эта ситуация – ад на земле, но люди… Люди волшебные и вдохновляющие. Они так усердно трудятся, чтобы выжить. Я спрашиваю их, кем они хотят быть, когда вырастут. У многих девушек один и тот же ответ – врачом. Мы проезжаем район с несколькими глинобитными домами и фруктовыми деревьями, которые, возможно, являются единственным источником дохода. Есть явные признаки того, что каждый район этой земли пострадал от засухи.

Мы обгоняем грузовик, полный спиленных деревьев. Им приходится продавать дрова. Один сотрудник говорит мне: «Понадобится семь лет, чтобы эти деревья выросли снова, и они будут расти только тогда, когда закончится засуха». Если только эти люди не получат финансовую помощь, появится еще один район людей без будущего.

Мы проезжаем мимо лагеря для беженцев, который был закрыт из-за
недостатка ресурсов. Они переехали в другой лагерь. Мы останавливаемся у снесенного лагеря. Я вижу несколько семей, которые остались и живут среди руин. Я вижу только женщин и детей. Босые мальчики выбежали, чтобы нас увидеть. Они такие маленькие, но у них такая тяжелая печаль на лицах. Все они ужасно худые, их животы немного раздуты. Они играют на земле, где нет ничего, кроме острых камней и участков потрескавшейся сухой земли. Мы даем им бутылки воды из холодильной камеры, которую взяли с собой в эту поездку. Я думала, что это глупо, когда они грузили ее на
наш маленький самолет. Теперь я понимаю. В таких местах, как это,
надо учитывать так много потребностей.

Мы видим идущую к нам группу женщин. Этот пустой лагерь выглядит как руины старой цивилизации. Я спрашиваю одну из женщин: «Ничего, что мы сюда приехали?» Она отвечает: «Почему нет? Бог должен присылать больше гостей». Одна из женщин беременна. У нее на лице синие племенные татуировки, она носит яркие украшения. Эти женщины говорят, что прибыли из Афганистана в 1979 году. Я спрашиваю, почему. «Из-за войны с Россией. Мы покинули наши дома и орошаемую землю. Теперь, когда там Талибан, мы не можем вернуться». Они приглашают нас в маленькую комнату, где раскладывают старое пыльное стеганое одеяло.
Я спрашиваю, есть ли поблизости больница. Они смотрят на меня с
выражением «Разве это возможно?». Я замечаю маленького мальчика, который выглядит очень грустным. У него рваная одежда и большие глаза в слезах. Он изо всех сил пытается улыбнуться.

Я спрашиваю, знают ли они об Америке. «Да, наши мужчины говорят, что Америка нам помогает». Я спрашиваю, хотят ли они сказать что-нибудь Америке. «Почему мы должны страдать?» «Почему мы в таком отчаянном
положении?» «Мы благодарны Америке за помощь, но, пожалуйста,
нам надо больше еды и воды, и мы хотим, чтобы больше не было
смертей».

Эта ситуация – ад на земле, но люди… Люди волшебные и вдохновляющие. Они так усердно трудятся, чтобы выжить. Мы спрашиваем, можно ли их сфотографировать. «Нет, нашим мужчинам это не понравится». Мы понимаем. Но они просят нас сфотографировать детей. Маленький мальчик кажется испуганным. «Он никогда не видел фотоаппарата». Мы разговариваем о нехватке еды. «Моя семья может позволить себе только одну продовольственную сумку в месяц. Мы пытаемся научить наших детей меньше есть». Женщина рассказывает, как ее одиннадцатилетний сын отправляется работать на месяц без выходных – тяжелый труд. Тяжелый труд за 8 долларов в месяц. Другой мальчик ушел собирать дрова для готовки.

«Мы не знаем, живы или мертвы наши сыновья».
«Мы чувствуем себя как в тюрьме».
«Мы благодарны вам за посещение».
«Нам кажется, что нас навестили наши сестры или матери».
«Мы благодарны, что вы приехали к нам, и мы будем молиться за
вас».

У меня с собой было около 3000 рупий. Один доллар – 60 рупий. Я спросила сотрудников УВКБ, можно ли дать этим женщинам рупии.

«Да, если только мы объясним, что это не от УВКБ, иначе они будут
думать, что деньги всегда будут доступны в будущем. Хорошо?»
«Да».
Они были так благодарны. Эти люди живут сегодняшним днем.
Они дают мне несколько бусин. Они хотят, чтобы я вернулась.
Но я не могу не думать: если я вернусь, может быть, через год, будут
ли они еще живы?

16.30. Полевой офис УВКБ

Мы пообедали. Мы все были очень голодны. Не знаю, что я ела, но была рада этому.

Лагерь беженцев Сурхаб

Три вооруженных сотрудника в форме едут с нами. Два идут с нами, а третий остается стоять в кузове нашего грузовика. Я не хочу спрашивать, почему необходимо их присутствие, но я предполагаю, что этот район может быть опасен и для беженцев. Лагеря расположены рядом с границей с Афганистаном и находятся под большей угрозой.

В лагере я встретилась с группой женщин, живущих здесь двадцать
лет.

«Мы приехали во время первой войны».
«Мы состарились здесь».

Они раскладывают для нас коврики, чтобы мы сели и попили чай. Выходят маленькие дочери и садятся рядом с ними. Кажется, женщинам нравится вышивать. Все изделия разные и прекрасны. Работа над каждым занимает три месяца. В Америке каждое изделие можно было бы продать за сотни долларов. Здесь (если им повезет и они смогут добраться до рынка, чтобы заняться продажей) они получат очень мало, эквивалент нескольких долларов.

В этом лагере женщин не учат никаким другим профессиональным навыкам, но они просят и надеются на будущее своих детей. Одна женщина сказала мне: «Я – третья жена своего мужа». По своему неведению, я не представляла, что в этой части мира у мужчин может быть много жен.
Они показывают мне маленький ручей в лагере. Они рады, что могут пить из него, когда кончаются запасы. Мне сказали, что этот ручей не является источником чистой воды, но засуха заставляет их пить из него из-за дефицита питьевой воды.

Уроки закончились. К нам бегут мальчики. Они видят, что мы делаем фотографии, и хотят быть на них. Мальчики гордились, что немного знают английский. Они постоянно говорили «Спасибо» и «Добро пожаловать» и много улыбались. Они смеялись, когда один из нас случайно наступил в ручей. Мы уезжаем, когда солнце садится. Небо чистое, а солнце яркооранжевое. Кажется, солнце здесь больше, чем во время других
закатов, которые я видела в жизни. Я замечаю вывеску на маленькой
глинобитной школе. На очень большой крашеной доске написано (в
переводе):
ЕДИНСТВО
ДИСЦИПЛИНА
ВЕРА

Пятница, 24 августа

Здесь все молятся пять раз в день. Я также увидела много могил. Ветви с привязанными к ним кусочками ткани, легко развевающимися на ветру. Несколько высоких белых камней. Вижу женщин, собравшихся у могилы в углу. Думаю о потере. Думаю о своей семье. Я замечаю нескольких козьих пастухов. Они несут прутья. Одному мальчику лет десять. С ним около двенадцати коз. У них лохматая черная шерсть. Замечаю нескольких человек, спящих под одеялами. Между 12 и двумя часами дня многие спят, чтобы избежать самой жары.

Поселение беженцев Лоралай

Этим утром мы посещаем Лоралай. На территории лагеря мы заходим в школу, созданную организацией «Спасем детей».
На стенах написано:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ
ЗНАНИЕ – СИЛА
МЫ ХОТИМ МИРА ВО ВСЕМ МИРЕ
На стене также нарисована яркая карта Афганистана. Сначала мы
заходим к девочкам. Они сидят, скрестив ноги, на полу. Комната
пыльная. Им все равно. Они счастливы быть в школе.
Учитель спрашивает их: «Сколько из вас родились в этом лагере?»
Все поднимают руки.

«Мы хотим быть на нашей родине. Это не наша родина». Они учат пушту (свой родной язык).

В шестом классе только примерно одна четвертая часть учеников – девочки. Деревня давит на них, чтобы они обручились. Работают только сыновья. Одна девочка улыбается мне, и это согревает мне душу. Еще одна девочка читает. Другие поют песню. Мне переводят песню. Она о восстановлении Афганистана, об объединении различных племен. Вот перевод части песни: «В этот трудный момент как наш друг может быть нашим врагом? Ты пришел к нам. Ты наш друг. Мы хотим, чтобы наша страна стала зеленой и счастливой».

Этим молодым людям нужна сила, чтобы восстановить страну. Им нужно быть силой. Управляющие школой сказали: «Мы рады, что вы приехали к нам. Мы усердно работаем, и дети усердно работают. Мы хотели бы продолжать нашу программу».

Они беспокоятся, что программа будет закрыта из-за нехватки финансирования. Симпатичная босая девочка выходит вперед. У нее
пыльная шаль на голове, белая с мелкими коричневыми цветочками.

Она держит старую тонкую тетрадь.
Она начинает читать стихотворение.
Мы обещаем усердно учиться.
Учеба очень интересна.
Мы не хотим сражаться.
Мы хотим мира.

Одна из сотрудниц УВКБ, которая с нами, начинает плакать. Пожилой мужчина тоже плачет. Ему пришлось отвернуться к стене. Потом начинаю плакать я. Женщина сказала: «Мы хотим, чтобы Афганистан не был разделен на куски. Пожалуйста, пожалуйста – мира».

Снаружи выстроились мальчики. Они в пыльных пластиковых сандалиях. Малыш входит и идет к доске, чтобы показать нам, что онмумеет писать. Он пишет слова справа налево.тЯ спрашиваю его, кем он хочет быть, когда вырастет.
– Mula. («Это что-то вроде священника», – говорит кто-то.)
Другие дети улыбаются и говорят, что они хотят быть:
– Учителем.
– Врачом.
– Адвокатом для правосудия (восьмилетний мальчик).
– В правительстве.

Все они тоже сидят, скрестив ноги, на ковриках на пыльной земле. Они по очереди встают, когда отвечают. Они все улыбаются – рады, что их спрашивают, кем они хотят быть, когда вырастут. Я спрашиваю: «Где вы хотите быть, чтобы всем этим заниматься?» «В Афганистане». Учитель подходит ко мне и протягивает вышивку. Она говорит: «Одна из девочек из пятого класса хочет подарить вам это, чтобы поблагодарить нашего гостя». Я говорю «Спасибо» в ответ. Они тренируются в чтении и очень горды показать мне это. Эти девочки хотят знать, как меня зовут. Они ничего не знают о моей жизни. Для них я кто-то, кто приехал сюда, чтобы наблюдать и
помогать. Они очень приветливы со мной. Мужчина, управляющий школой, сказал: «Пожалуйста, не забывайте нас. Я чувствую, что мы близки, между нами нет расстояния». Мы все близки. Я никогда не смогу забыть их. Мы останавливаемся, чтобы посетить «незащищенных». Они вновь прибывшие, но УВКБ должно говорить «незащищенные». Три сотни семей были перемещены сюда из Кветты. Теперь они будут жить в еще более бедном районе. Они недостаточно обустроятся, чтобы отправить своих детей в школу. Здесь, в этом лагере, осталось слишком мало того, что можно им дать. Все запасы вещей иссякли. Сотрудникам очень тяжело, когда у них нет достаточного количества, чтобы дать всем беженцам. Всемирная продовольственная программа уже дает, сколько может.

УВКБ обеспечивает воду из автоводоцистерны и раздает все
припасы, что есть. Пожилая женщина идет с нами. Она пожимает мою руку очень легко, очень мягко. Люди здесь не привыкли пожимать руки. Для них
это новый обычай, но они стараются. Несколько мужчин заняты тем, что пытаются построить маленькие глинобитные дома. Женщины должны помогать, добывая дрова для топки, а в поле зрения на километры нет ни одного дерева. «Как нам готовить для наших семей? У нас так мало пшеничной муки, но мы не сможем приготовить и то немногое, что имеем, если не будет дров для огня. Сначала мы обращаемся к богу, а потом к людям.

Мы просим о помощи». Эти беженцы первоначально прибыли из Меймене. Это один из самых северных городов Афганистана. Они проделали очень долгий путь, чтобы добраться сюда. Я спрашиваю: «Как вы передвигались?»
«Через пустыни и горы. Большую часть пути шли пешком. Короткую часть пути ехали на ослах». Путь занял у них более шести недель.

Я спрашиваю ребенка: «Когда ты жил в городе (Кветте), что дети
делали в течение дня?» «Каждый день мы пытались работать на рынке, но очень часто мы не могли найти работу». Женщина объяснила: «В Кветте мы столкнулись с большими притеснениями. Здесь, в лагере, полиция не притесняет нас, так что мы в большем покое. Мы просим всего лишь немного еды и помощи».

Когда мы выезжаем из лагеря, видим, как приезжает автоводоцистерна.
Все так рады видеть автоводоцистерну, особенно дети. Они радуются, как на Рождество. Этот момент, несомненно, дает возможность получить четкие
представления о жизни. Мы останавливаем грузовик и выходим
посмотреть, как раздают воду.

Большинство не может платить 100 рупий за семью в месяц за воду, так что они пьют из ручья. Они заболевают дизентерией. Страдающие от недоедания дети с диареей часто умирают. Они боятся, что без большей финансовой помощи они не смогут дальше поддерживать работу водяного насоса. Нам показывают, как работает насос. Мальчики стоят в стороне и
смотрят с серьезными лицами. Они слушают, как мы разговариваем.
Вдруг начинает идти вода. Мальчики пробегают под насосом. Мы
все улыбаемся и смеемся. Когда я возвращаюсь в автомобиль, я понимаю, как буду скучать по этим людям.

Я предчувствовала, что буду сочувствовать их ситуации и беспокоиться за них, как только увижу эти лица. Да и как по-другому? Но я не знала, что буду чувствовать, что если бы мы провели вместе больше времени, то стали бы очень близкими друзьями. Когда мы смотрели друг на друга, между нами возникало взаимопонимание. Мы делимся мнениями, смеемся, занимаемся творчеством, любим своих мужей и хотим хорошего будущего для наших детей. Хотим чувствовать, что у нас в этой жизни есть цель.

Наша последняя остановка – медицинские пункты. В этом лагере их два. Каждый помогает 10 000 беженцев. На оба медпункта всего два врача. Всего два врача на 20 000 беженцев – врач-мужчина и врачженщина. Медицинские пункты очень хорошо организованы. Они ежемесячно отчитываются перед УВКБ. Здесь врачи очень гордятся тем, что все дети были вакцинированы.
Самые большие проблемы – дизентерия у детей и респираторные заболевания зимой.

Женщина-врач говорит с женщиной. Когда женщина видит нас, она быстро полностью закрывает свое лицо головным платком. Видны только глаза. Мы ловим взгляды друг друга, пока другие здороваются с врачом. Женщина поднимает бурку с пола и надевает ее через голову. И вот она полностью закрыта (тело, фигура и лицо) большим синим, похожим на палатку покровом. Это словно синяя простыня с маленькими отверстиями: множеством крошечных отверстий вокруг ее глаз.

Я хочу посмотреть на нее через эти отверстия, но не делаю этого. Я хочу улыбнуться ей, но я не знаю, как она это воспримет. Я все равно улыбаюсь. Я совсем не могу видеть ее лицо, не могу увидеть ее реакцию. Мне говорят, что сегодня день туберкулеза. Женщина и ее брат сидят снаружи и ждут результатов. В маленьком белом холодильнике хранятся вакцины.
«Электричества нет – он работает, потому что подключен шлангом к
газовому баллону».

Маленькая девочка с церебральным параличом лежит на белой простыне, а ее мама и помощник пытаются делать физиотерапию. Она тихая и спокойная, когда они двигают ее руки и ноги. Мы едем обратно в Кветту. Это занимает три часа. Сьюзи остановилась, чтобы сделать фотографии. Я выхожу наружу. Глухомань – ни тени, ни укрытия. Я думаю о тех женщинах и детях, которые шли по этой невыносимой жаре почти два месяца. Я не могу понять, как они выжили, неся все свои пожитки, почти без еды. И как они находили воду?

Все так рады видеть автоводоцистерну, особенно дети. Они радуются, как на Рождество. Я не могу представить, каково должно было быть некоторым
беженцам, когда они добрались куда-то и им сказали: «Вам не рады на
нашей территории или в наших лагерях».

В Пакистане уже около двух миллионов беженцев. Многие считают,
что их еще больше. Как хорошо, должно быть, найти группу таких людей, как полевые сотрудники УВКБ, которые рады тебе и хотят тебе помочь, которые, не торопясь, выслушают твою историю и зарегистрируют тебя и твою
семью, чтобы ты мог обращаться за помощью.

Представьте: тебе дают еду после того, как ты чуть не умер от
голода. Неудивительно, что эти беженцы благодарны даже за малое.
Во время нашей трехчасовой обратной поездки мы сидели в тишине,
проезжая по сухой земле. Радио не было. У меня было много времени
для раздумий.

Городские беженцы в городе Кветта

В Пакистане три различных типа афганских беженцев.
Первые прибыли сюда двадцать лет назад, во время войны с
Россией. Вторые прибыли в 1995 и 1996 годах, когда к власти пришел
Талибан. Третьи прибыли из-за нынешней войны, а также засухи в течение
последних трех лет. Здесь, в городе Кветта, даже дети-беженцы работают.
Это не очень отличается от жизни в лагере для беженцев в сельской
местности. Есть одно отличие: они имеют доступ к торговле, но
вынуждены платить за жилье и платить за образование (в отличие от
лагерей).

Здесь дети часто не ходят в школу, они занимаются тяжелой работой. Есть Центр медико-социальной помощи, куда беспризорные дети могут приходить на один час и получать образование. Один час – все то время, которое они могут оторвать от работы. И это для них важно. Центр старается поощрять их, например, хлебом и чаем, чтобы они продолжали приходить. Этот центр спонсируется организациями «Оксфам» и «Спасем детей». Детей учат счету и грамоте. Они также узнают о гигиене – как мыться и заботиться о своем теле.

Врачи говорят нам: «Детям надо учиться, потому что многие из них
бродят и собирают мусор». «Когда они получают основное образование, мы даем им хлеб и чай и аптечку первой помощи». Я познакомилась с мальчиком, у него большие глаза и множество порезов на грязных руках. Он сказал мне, что работает, собирая мусор, и получает две рупии за один килограмм мусора. Две рупии эквивалентны двум американским центам.
Он улыбается и кажется таким наивным. У него нет даже представления о том, насколько несправедлива эта ситуация.

Я спрашиваю еще нескольких детей, собирают ли они мусор. Большинство детей поднимают руки. Другие дети работают с родителями на рынке. Я спрашиваю одного ребенка: «Ты хочешь вернуться в Афганистан?»
– Да, но там никогда не будет свободы.
– Кто хочет рассказать наизусть алфавит?
Все поднимают руки, и каждый пытается быть первым.
Выбрали маленького мальчика. Он стоит, вежливо сложив руки за
спиной. Он начинает рассказывать высоким слабеньким голоском:
– Эй, би, си, ди…
Я плачу. Я не могу сдержаться. Посещаем еще одну комнату.
Я стою у входа. Мне еще не разрешили войти. Я вижу груду обуви
маленького размера. Вхожу. Все улыбаются. Все они так
доброжелательны к незнакомке.

«Asalaamu alaykum».
У них та же история. Думаю, это сложнее всего – видеть их, слушать
их, с их синяками, грязной порванной одеждой, порезанными пальцами и улыбающихся тебе. Они дети. Они еще мечтают. Они кажутся полными надежд, и это разбивает твое сердце. Когда мы уезжаем из лагеря, все дети выбегают, выстраиваются у стены и машут нам на прощание. Находясь в автомобиле, мы с Захидой пытаемся обсуждать программы и Конвенцию о правах ребенка. Но мы плачем. Мы видим на улицах других маленьких детей, собирающих мусор. У меня нет слов.

Суббота, 25 августа

Мы прилетели обратно в Исламабад. Мне кажется, прошел уже месяц с тех пор, как мы были здесь. Я очень устала. Здесь, в офисе УВКБ, я познакомилась с Бернадетт. Она ведет нас в первое место. Бернадетт работала в Пномпене в Камбодже, и у нее есть сообщение для меня от Мари-Ноэль (с которой я была в Камбодже). Мы поговорили о наших друзьях и Камбодже. (Через несколько недель после того, как мы распрощались в
Бангкоке, Мари-Ноэль была неожиданно уведомлена о переводе в другое место. Через несколько недель она уже работала в офисе УВКБ в Шри-Ланке. Я думаю: как же она адаптируется? Неожиданные переводы обычны для УВКБ. Это одна из трудностей работы.)

Приятно чувствовать, что ты связана с другими по всему миру. Уважать и ценить другие места и культуры – это в духе УВКБ и его персонала. Это самая сущность значения ООН.

Aga Khan Health Services
Д-р Джавид Ахтар Хан – координатор программы. Половина сотрудников – профессионалы, половина – волонтеры. Волонтеры работают за «благословение». У всех здесь общая цель. Они оказывают помощь и лечат многих афганских беженцев, живущих в городских районах.

УВКБ едва хватает средств, чтобы помогать более чем одному миллиону в лагерях. Оно не может помогать и беженцам в городских районах – это где-то от 700 000 до 2 миллионов человек, подсчитать точно невозможно. Также есть небольшая группа беженцев не из Афганистана. Беженцев-неафганцев в Пакистане около 1700 человек, они из Сомали, Ирака и Ирана. Они живут в больших городах и получают ограниченную помощь от УВКБ. УВКБ обеспечивает их самым необходимым, чтобы удовлетворить минимальные потребности в еде, жилье, здравоохранении и образовании, а также оказывает юридическую помощь и консультирует относительно их статуса и
других проблем. УВКБ также пытается найти для них долгосрочные решения. Мы входим в комнату, где находится около двадцати пяти женщин.
«Наши дети не могут ходить в школу». «Многие из наших мужей и братьев не могут получить работу». «Очень сложно платить за жилье и
за школу».

Как они могут все это пережить?

Некоторые отцы продают фрукты, многие матери работают в пакистанских домах.
«Мы не уверены в своем будущем». «У наших детей нет будущего».
«Десять человек живут в одной комнате».
Я спрашиваю: «Вас притесняет полиция?»
«Конечно. Обычно они просто пробуют получить с нас немного
денег».

Мне говорят, что их всегда просят показать удостоверение личности
или паспорт.

Даже тем, у кого есть эти документы, возможно, придется заплатить.
Один мужчина рассказывает нам историю своего друга, который показал свой паспорт полицейскому, а полицейский порвал его прямо у него на глазах. Это был единственный документ, удостоверяющий его
личность.

«Это наша вина – мы живем здесь нелегально. Это их страна. Так что мы можем сделать?

Мы не можем жить в нашей стране. Мы умрем. Так что нам делать?»

Я спрашиваю: «Что вы можете сказать о ситуации в Афганистане?»
«Ужасающая».

«Что вы хотите сказать миру: международному сообществу, ООН?»
Вдруг они все начинают говорить.

Женщина переводит.

«Мы хотим мира. Мы хотим продолжать наше образование. Если мы
однажды сможем вернуться в Афганистан, то мы сможем помочь
нашему народу».

Они вынуждены брать плату с женщин и детей за уроки. Им очень
сложно просить деньги, но это единственный способ содержать школы.

«Даже если они могут платить совсем мало, ничего страшного. Мы
все равно будем их учить».

Эта женщина улыбается мне, она говорит со мной доброжелательно
и любезно, пытается помочь мне понять.

«Соседи в этом районе не хотят, чтобы мы были здесь. Мы всегда в
опасности».

Еще одна женщина вступает в разговор. «Мы здесь восемь лет. Мои
дети не получают образование восемь лет. У них нет будущего». «ООН должна помочь нам. Пожалуйста, нам нужна помощь. Или мы
не сможем жить здесь».

Как объяснить этим женщинам, что недостаточно средств? Внешний
мир хочет помогать только в этих пределах. Женщина хочет, чтобы я знала, что много людей приходят сюда, чтобы поговорить с ними, но они не могут получить достаточную помощь.

«Но здесь, в Пакистане, мы хотя бы живы. Хотя у нас много
трудностей, мы благодарны за то, что живы». Мы посещаем детей. Я знакомлюсь с восьмилетним мальчиком. Когда он улыбается, видно, что у него нет двух передних зубов.

Я спрашиваю его: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?»
– Врачом.
– Ты работаешь?
– Да, делаю ковры.
Он показывает мне большой порез на пальце. Дети одновременно встают. Тонкими голосами говорят: «Добрый день, мисс!» и, когда я ухожу: «До свидания, мисс!» Беженцы вынуждены учиться в разные смены, с 7.00 до 22.00. Взрослые учатся вечером.

Меня пригласили в самодеятельный театр, где дети и подростки сыграли спектакль о мальчике, который не хотел ходить в школу. Он ходил по сцене с плеером и очень плохо себя вел. Через некоторое время другие дети убедили его, что школа – это классно. Пьеса была одновременно забавной и серьезной и очень хорошо сыгранной.

Позже был музыкальный концерт, где играли традиционную и современную афганскую музыку. Эти культурные программы были организованы специально для беженцев. Вся молодежь, которая играла, танцевала и пела, была в возрасте от трех до семнадцати лет. Я поняла не только то, насколько важны для них эти представления, но и то, что в Афганистане такого не будет. Все спектакли, фильмы, телевидение, танцы и музыка запрещены – они запрещены Талибаном. Я хочу получить список того, чему действительно учит Коран по сравнению с интерпретацией религиозных законов и священных учений Корана Талибаном. Думаю, что для нас всех важно понять и знать эту разницу.

Воскресенье, 26 августа

Сейчас я в самолете, который летит в Женеву. Я на свободе – вот на что похоже мое чувство. Были моменты, когда я чувствовала, что убежала из ада. Теперь меня вытянули и подняли. Я познакомилась со множеством людей, выживающих в ужасных жизненных условиях. Кажется, я не могу ясно мыслить. Мне понадобится некоторое время, чтобы прийти в себя после этой поездки, и, конечно, я надеюсь, что никогда ее не забуду. Разум хочет забыть, потому что это причиняет боль и лежит слишком тяжелым грузом на сердце и душе. Я устала плакать и чувствовать себя такой беспомощной. Я хочу снова дышать, хотя бы недолго. Потом я сделаю все, что смогу, чтобы помочь этим людям. И как может быть по-другому, когда я
познакомилась с ними, когда я видела все своими глазами.

Постскриптум

Примерно через две недели после того, как был написан этот дневник, было 11 сентября 2001 года. Настолько шокирующий и трагический день, что это невозможно описать словами. Неудивительно, что весь мир пришел на помощь жертвам и членам их семей в Нью-Йорке. Не забыв об афганских семьях, с которыми я познакомилась всего несколько недель назад, я громко высказалась о необходимости облегчить их жизнь и лично сделала пожертвование. В последующие дни я получила три угрозы расправы, в том числе телефонный звонок (до сих пор не знаю, как он нашел мой номер). Мужчина сказал мне, что он считает, что все афганцы должны страдать за то, что они сделали в Нью-Йорке, и он желает смерти всем членам моей семьи. Эмоции захлестывали, я понимаю это. Это было сложным временем
для всех. Два года спустя Нью-Йорк восстанавливает то место, где когда-то
стояли Башни-близнецы. УВКБ помогло вернуться в Афганистан 1,9
миллиона человек. Но понадобится долгое время и значительная
планомерная поддержка со стороны международных организаций для
восстановления страны.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Библиотекарь/ автор статьи
Понравилась статья? Поделиться с друзьями: